мог тянуть вьючную лошадь и смотреть назад, – сказал один из троих. – А если он нас и не увидел, то все равно прекрасно знает, что ты, Гарднер, не один пошёл на север. Он не дурак. Тут, на вершине, он спрячется и будет следить за тропой. Так бы мы сделали, будучи на его месте.
– А даже если он и пойдет дальше. Если другой склон хребта такой же, как тот, что мы видели к югу, и весь порос лесом и кустами, то я не хотел бы путешествовать по такой местности, – сказал другой.
Спор продолжался, и мы с отцом уже устали все это слушать, и он сказал мне на языке пикуни:
– Акуни актиоп (Пойдем домой).
– Ах! (Да!) – ответил я.
Когда мы смогли встрять в разговор и сказать, что мы уходим, Гарднер сказал остальным:
– Ладно, возвращайтесь в лагерь. Что до меня, я пойду дальше. Я пойду, чтобы забрать свою лошадь, которую украл Айдахо, и собираюсь убить его: пусть кто угодно говорит, что им нет до этого дела. Я не трус.
– Да ладно, Том, мы тоже не трусы, и ты прекрасно это знаешь, – ответил один из них.
– Нет, том, мы не такие, – сказал другой. – Просто нет смысла в том, чтобы накинуть петлю на Айдахо, пока мы в такой местности. Тут всё на его стороне, и он причинит нам немало неприятностей, стань мы гоняться за ним, пока мы его не поймаем.
– Да. Сам прикинь, Том, – сказал третий, плотного сложения седой старик, взгляд и поведение которого показывали, что он далеко не трус. – К тому же тебе и так крепко досталось, а нам нет смысла рисковать жизнями, чтобы вернуть лошадь, которую украл у тебя Айдахо, и ты прекрасно это знаешь.
– Друзья, беру обратно свои слова: вы не трусы, и я это знаю. Но мне этот человек нужен. Я пойду за ним, прямо сейчас, и сделаю всё что смогу, чтобы убить его и забрать свою лошадь, которую он украл, – ответил Гарднер.
После этого настало долгое молчание. Мы спешились, сели под прикрытием елей и смотрели, как Айдахо и его караван поднимаются по крутому склону, что было очень медленно. Теперь они были уже рядом с вершиной, поднялись на неё и, не останавливаясь, стали спускаться по западному склону, скрывшись с наших глаз.
Тогда Гарднер поднялся и молча направился к своей лошади. Я видел, как его партнеры переглянулись, кивнули друг другу, встали и пошли к своим лошадям, а мы с отцом к своим. Все мы сели в седла – ни слова не было произнесено. Не глядя на нас, Гарднер хлестнул лошадь, выехал на открытое место, и его товарищи один за другим направились за ним, и мы с отцом пристроились за ними.
Тогда Гарднер оглянулся, потом развернул лошадь и сказал:
– Куда вы все направляетесь?
– Куда поведёшь, – сказал седой старик.
– Но это не ваши похороны, – возразил он.
– Ладно Том, мы же не позволим тебе в одиночку преследовать этого негодяя; мы будем с тобой, пока у нас шляпы не свалятся. Пошли, – ответил один из них, и Гарднер, вздохнув и кивнув, пошёл впереди.
От озера до подножия горы было примерно полмили, мы быстро миновали их и начали подъём по крутому склону, самому крутому, по которому я поднимался на лошади, который к тому же изгибался полукругом, так что мы не могли видеть вперёд дальше, чем на сотню ярдов. Следуя за отцом, я был последним в нашем маленьком отряде.
Он несколько раз оглядывался на меня, а потом сказал на языке пикуни:
– Нас тут быть не должно.
– Нет, не должно, – ответил я.
– Но раз уж мы здесь, вернуться не можем, потому что не хотим, чтобы нас называли трусами.
– Нет.
С самого начала подъёма у меня было чувство беспокойства, и слова отца облегчения не принесли. А теперь еще спереди появился ворон, который стал с громким карканьем кружить над нами, а потом сделал несколько кругов над нашими головами, и, так же громко каркая и хлопая крыльями, улетел туда, откуда прилетел. Я окончательно пал духом, сердце словно превратилось в кусок свинца: я хорошо знал по рассказам старых воинов, что это значит: самая мудрая из всех птиц так предупреждает о том, что впереди ждёт опасность и нужно вернуться, и пройти другой дорогой. Глупости это всё, разные приметы, скажете вы. Да. Но я всю свою юность провел с пикуни, только с ними, и их верования стали и моими. Я боялся подниматься дальше, хотел повернуться, спуститься и вернуться на наш мирный пост.
Наконец мы приблизились к вершине горы, но из-за того, что тропа изгибалась, видеть её не могли. Потом вдруг она вся оказалась на виду, в трёхстах ярдах, и к ней вёл прямой участок, поднимавшийся под углом больше чем в сорок пять градусов, такой крутой, что тропа шла по несу зигзагами. Ничего живого там не было, даже сурков, только сланец и скалы на фоне безоблачного синего неба. Но особого облегчения я не испытывал, потому что чувствовал, что там лежит Айдахо и поджидает нас.
Я слышал, как Гарднер сказал:
– Ребята, горизонт чист. Он не заметил нас у озера.
– Точно, нет! – воскликнул кто-то, и тут, словно чертик из табакерки, Айдахо вскочил из-за невысокой, по колено высотой, каменной стенки, которая была рядом с вершиной, левее тропы, и начал криками и жестами предлагать нам убираться. Ветер был таким сильным, что мы не могли разобрать его криков, но его жесты и то, что в одной руке он держал ружьё, были достаточно красноречивыми. В ответ Гарднер приложил ружьё к плечу, но прежде чем он прицелился, Айдахо нырнул в свое укрытие и, скрывшись там, выстрелил из своего тяжёлого шарпа – пуля ударились о камни справа от нас и отлетела с противным визгом. Потом снова прозвучал выстрел, и пуля раздробила кусок сланца справа от нас, его осколки задели лошадей, и те задёргались.
Нам не требовалось этих двух выстрелов, чтобы понять, что Айдахо может убить всех нас, если мы продолжим путь, прежде чем мы пройдем полпути до него, потому что сам он был скрыт так хорошо, что мы даже дула его ружья не видели – оно было скрыто между камнями его убежища. После второго его выстрела я помчался вниз так быстро, как это было возможно, и, оглянувшись, увидел, что остальные следуют за мной – все молчали, кроме Гарднера, чьи слова я не хочу повторять.
Спина моя
