этаже. Домофон у них не работал, пришлось звонить соседям. Вскоре я неловко переминался с ноги на ногу напротив зеленой металлической двери. Наконец нажал на звонок.
За дверью послышались шаги. Мигнул глазок.
– Артем, это ты? А Толика нет дома, он уехал к бабушке. На все лето.
– Тетя Таня, я бы хотел с ним поговорить, – сказал я, немного удивленный тому, что дверь не открыли. – Не могли бы вы дать номер его бабушки? Я из дома позвоню. Будем, как бы, общаться с ним.
– У нее нет телефона.
Тяжело было поверить, что в две тысячи двенадцатом году кто-то живет без телефона.
– А как вы тогда связываетесь? Как договорились, что Толик поедет к ней?
Тетя Таня не ответила.
– Тетя Таня!
Тишина.
– Тетя Таня?
Я слышал за дверью ее дыхание.
– Толик ведь не у бабушки, да? Он не у нее?
– Артем, иди домой. Вы увидитесь осенью. – Она произнесла это таким тихим голосом, будто не верила. – Мне… мне нужно готовить обед.
Я стиснул кулаки. Как можно скрывать, что пропал твой ребенок? Зачем придумывать поездку к бабушке, зачем врать? Разве не нужно собрать поисковый отряд, позвонить в полицию, или что там обычно делают в таких ситуациях?
В груди кольнуло. Возмущение растаяло вмиг, как упавшая на ладонь снежинка. Я вдруг понял, почему тетя Таня не рассказывает об исчезновении Толика. Она не просто так говорила со мной через дверь. Тетя Таня знала. О том, что я сделал, обо мне и моей способности. Страх заставлял ее молчать.
С пятого этажа я спускался, перепрыгивая ступеньки. Хотелось поскорее убраться отсюда и больше не пугать тетю Таню.
Через несколько минут я сидел на лавочке во дворе и щурился от солнца. Это лето началось неправильно. Я должен был играть с ребятами в футбол, купаться в Волге, ловить королевских ящериц возле набережной, есть всухомятку «роллтон», думать о Ритке, а не пытаться понять, откуда у меня странная способность и что делать дальше.
Питера Паркера укусил радиоактивный паук, Стиву Роджерсу ввели сыворотку суперсолдата, а что произошло со мной? Меня послал радиоактивный человек? Я попытался улыбнуться: если это так – пошел он в жопу.
Внимание привлекло какое-то движение слева. Посмотрел – Ритка машет рукой. Быстро отвел взгляд. После вчерашнего не хотел с ней разговаривать, бесполезно: я же, как она думает, отнял мяч у Левушкиных, и вообще, такой плохой, что со всеми ссорюсь. Шуршание пакета и приближающиеся шаги подсказали, что так просто от разговора не уйдешь.
– О чем грустишь? – Она села рядом, поставила на лавочку белый пакет. В пакете лежали хлеб, сыр и картошка, но пахло почему-то персиками.
– Не грущу, просто думаю.
– О чем?
– О всяком.
– Например?
– О том, что люди порой как репейник.
Ритка кивнула.
– Заслужила. Зря я вчера себя так повела. Из-за безобидной шутки надулась, еще и бред какой-то нести стала. Ну, про Левушкиных там, про то, что ты один играл и мяч у них отжал.
Я посмотрел на нее.
– Так ты помнишь, как я играл с пацанами?
– Еще бы я не помнила, сама же к вам подошла.
– Тогда зачем ты сказала, что…
– Тём, я и сама не знаю. – Ритка пожала плечами. – Как бы это объяснить… Я просто почувствовала: надо сказать «ты играл один». В тот момент это казалось таким правильным, будто так и было на самом деле. А потом, ну, когда ты ушел, мне стало не по себе. Подумала даже: крыша едет. А может, она и едет, кто знает. Это все, наверное, звучит очень странно, да?
– Немного.
Для меня это не звучало странно. Должно быть, моя способность так влияет на людей. Вчера женщина видела, как исчезли ребята, но что-то, как и Риту, заставило ее сказать, что я был на поле один. Возможно, родители Толика врут про отправку сына по той же причине. Ну конечно: тетя Таня не боится меня, она боится того, что вынуждает ее врать.
Я вдруг кое-что осознал. Я не просто посылаю людей, я изменяю реальность.
– Ну вот, снова у тебя такой взгляд, – сказала Ритка.
– Какой «такой»?
– Отстраненный?.. Я вроде извиняюсь, а тебе пофиг.
– Ничего мне не пофиг! – Не хватало еще, чтобы она обиделась. – Просто ребята разъехались, а я остался один. Начало лета какое-то стремное, вот и думаю, как все исправить.
– А, вот оно как. Ну, можем подумать вместе.
– Тебе лето тоже не нравится?
– Не, я просто за компанию.
Мы говорили обо всем и ни о чем одновременно, дурачились, подкалывали друг друга. Играли в «Он напоминает». Нужно было сказать первое, что приходит на ум, когда посмотришь на человека. Седого бородатого старика Ритка сравнила с Гэндальфом, а по мне старик больше походил на одушевленную сахарную вату.
– А этот? – спрашивал я, указывая на светловолосого мальчика лет семи, что пытался отпустить божью коровку.
– На Дэнниса Непоседу, – отвечала она.
Я не соглашался:
– А по-моему, на Хагрида.
Она смеялась над нелепыми сравнениями, но ради этого я и старался. Веселить Ритку было даже приятнее, чем забивать голы.
Иногда она отвечала глупостью на мою глупость:
– Знаешь, как называется серьезная шутка? Серьетка.
После «серьетки» мы еще минут десять наперегонки скрещивали слова. «Вкулат» – «вкусный салат», «плохение» – плохое настроение, «больница» – «большая задница». Про больницу мне особенно понравилось: довел Ритку до слез. А потом шутливое настроение пропало, словно телеканал переключили, и она неожиданно разоткровенничалась.
У нее часто ссорились родители. Ритка страшно боялась, что они разведутся. Ей постоянно снился один и тот же сон: мама держит ее за одну руку, папа за другую, и каждый тянет на себя, будто она не человек, а предмет, который можно поделить пополам. В свои четырнадцать Ритка уже скучала по детству.
– Каждый человек, знаешь, он ведь как фильтр, – говорила она. – Ну, типа «Аквафор». Только кассета в человеке не сменная, она одна насовсем. У ребенка кассета чистая, вода набирается на ура, он радуется жизни, не думает о лишнем, но чем старше он становится, тем сильнее загрязняется кассета. Чем загрязняется? Ну, стрессом, обязанностями, беспокойством там, знаешь, всякими мелочами. Вода набирается все медленнее, удовольствия от жизни все меньше, понимаешь?
Я не понимал.
– Но ведь есть люди, которые берут типа и перезагружают себя и свою жизнь. Меняют работу, переезжают в другой город, находят новых друзей. Разве у этих людей кассета не сменная?
Она пожимала плечами и начинала спорить.
Спорить с Риткой мне нравилось почти так же, как смешить ее. Она до последнего не признавала свою неправоту,
