когда проснулось радио и заиграл припев из песни, которую в последнее время слышал повсюду:
«Отпусти меня, я умоляю.
Ведь я уже другая.
И пропасть между нами.
Здесь разошлись пути».
Мама песню не слышала. Песня играла не для нее. Это место с самого начала меня готовило.
Я сел рядом с мамой.
– Интересная? – спросил, смаргивая слезы.
– А то! Донцова же.
– Мам, я тебя люблю.
– Чего это ты вдруг? – Она покосилась на меня. – Карманные нужны, что ли?
– Нет. – Я попытался улыбнуться. – Мам, пошла ты к папе.
Какая-то часть меня надеялась, что мама не исчезнет, останется здесь, со мной. Но она исчезла, и почти сразу в отражении гостиной появился папа. В руке он держал мобильник, беспокойно ходил туда-сюда и кивал. Положив трубку, папа посмотрел наверх, и мы встретились глазами.
Я понял, что папа благодарит небеса. Мама все-таки очнулась.
Утром отражение нашей квартиры пропало, вернулся оклеенный обоями потолок. Это место не хотело, чтобы я горевал по родителям. Я планировал просидеть весь день дома, есть мороженое, которое снова и снова появлялось в холодильнике, смотреть телевизор, но в обед за мной зашли ребята.
– Выходи! – кричал Вовчик.
– Артем, погнали гулять! – звали близнецы.
Я выглянул в окно. С ребятами была даже Ритка. В воздушном платье с цветочным рисунком она улыбалась и махала мне.
Разве мог я не улыбнуться в ответ?
Да, это не реальность, ребят и Ритки здесь на самом деле нет, но какая разница, если для меня они настоящие. Это место – как бы я его ни назвал – теперь мой дом.
Когда я вышел из подъезда, Ритка бросилась мне на шею. Я поймал завистливый взгляд Вовчика и подумал, что здесь, в этом странном месте, где все не так, нам враждовать ни к чему. Стоило подумать – и Вовчик заулыбался, точно Ритка ему больше не нравилась.
Ну конечно: тут я был способен почти на все.
Я поднял взгляд к небу и прошептал:
– Мам, пап, я уже взрослый, я справлюсь. Буду ждать вас. Главное, не торопитесь.
– Он че, кукухой тронулся? – спросил Вовчик.
– Сам ты тронулся! – сказала Ритка и посмотрела на меня. – Тём, куда пойдем?
Я уточнил:
– С ветерком или без?
– Еще спрашиваешь! – Вовчик закатил глаза.
– Ну, раз с ветерком… – Я ухмыльнулся. – А пошли-ка мы все…
Светлана Ремельгас
Дорога на Иолат
– Дерзен Ола’ди, имперский инженер второго ранга.
Империя всегда одна, и даже на берегу Пустого моря нет нужды уточнять. Всех дверей звание не откроет, но этой ночлежки – конечно. С авансом.
Хозяин пялится на мою форму. Подделать такую можно, да дорого. Ткань, пуговицы, орнамент. Даже затасканная, форма внушает уважение. Лиловые вензеля вышивки, немое великолепие ножен. И, конечно, феска. У инженеров – черная.
– Комнату на ночь и завтрак.
Темнолицый, с перебитым носом, хозяин кланяется и кивает.
С балкона через улицу доносится визг. Играют, и кто-то выиграл. Нефть волн бьется о бревна набережной – та совсем рядом. Луна тяжко нависает над бухтой. Корабль причалил час назад, но до этого два дня ждали проверки документов. Хотя, казалось бы, совершенно заштатный порт.
Дерзен Ола’ди, имперский инженер второго ранга, принимает в раскрытую ладонь ключ от комнаты и поднимается по ноющим ступеням, чтобы упасть на тюфяк.
Тот пахнет жареным жиром – и сыростью, и прогорклым кофе.
Кофе подождет до утра.
Перина пахнет вином.
Душно и тесно, и боги знают, что еще, однако лучших вариантов здесь нет. Пять минут спустя кто-то скребется, потом стучит. Хозяин шепчет тихо, но очень раздельно:
– Может быть… женщину? – И добавляет, будто устыдившись: – Вы только с корабля. Я же сейчас. Мигом.
Приняв молчание за согласие, он скрипит по лестнице вниз. В принципе, он понял меня верно.
И даже в горклой темноте, даже под весом многодневной усталости я чувствую предвкушение. Вдруг? Вдруг здесь найдется что-то интересное. Иллюзия ясного разума, закопченного долгим путешествием. Надежда – удел отчаявшихся, а я, почитай, среди них.
Вдруг? – тешу я себя упованием, хоть и знаю, что зря.
Девушка слишком высокая и слишком тощая. В ней нет ни страха, ни робости, только какая-то онемелая решимость. Пожалуй, для такого города это сюрприз. Увы, тоже второсортный. Ее притворство неубедительно, но каменная покорность хотя бы не мешает.
Я, впрочем, изучаю все скучные изгибы ее длинного тела с должным рвением. Большим, чем ждал бы от себя сейчас. В этом мнится что-то предательское.
Когда девушка натягивает рубашку и уходит, я наконец закрываю глаза. Как знать, может, удастся уснуть. В голове тихо и пусто.
Чтобы попасть в Иолат, нужно добраться до Шеввы. Это – последнее поселение перед каньоном.
– Только зачем ехать сейчас? В Чистую неделю там проводника не наймете.
Чистая неделя – большой праздник на всем побережье, но за монету или две везде можно найти человека, который переступит через запрет. На это я и рассчитываю.
– Толку ждать в Шевве? У нас всяко повеселей. Оставайтесь.
И повеселей, и деньги с постояльца. Увы, внять посулам хозяина – в другой раз, может, заманчивым – я не могу. У меня есть задание.
Больше. У меня есть цель.
Однако выехать удастся только к ночи. И, шатаясь по улицам в ожидании темноты, под покровом которой наперед оплаченный возница взялся тайно переправить меня в Шевву, я смотрю на постройки, на ссохшуюся в гадальные узоры землю под ногами и на людей. Они все больше сейчас по домам – в Чистую неделю нельзя не только работать, вести праздные разговоры тоже не стоит.
Поэтому, когда вижу в одном из дворов притихших детей, я сначала не понимаю, в чем их беда. И только потом замечаю, как темны окна. Я смотрю на мальчика, который прижимает к груди игрушку, на чумазые лица, которые уже покрыла собой тень, и захожу во двор.
– Эй.
Детвора разбегается, только мальчик выглядывает из-за угла.
Ах да, праздные разговоры.
Я показываю на уличный фонарь, который разливает оплаченный городом свет. Редкая щедрость; впрочем, время праздничное. Скрещиваю руки в знак отрицания, качаю головой. Смотрю с вопросом.
Мальчик, помедлив, кивает.
Лампа сломалась, а взрослых никого. Куда же они подевались? Пошли, вопреки заветам, проведать друзей?
Я прохожу через двор, оглядываюсь, толкаю рассохшееся дерево двери. Кто-то смотрит наверняка.
– Что у нас тут?
Вопрос призван привлечь внимание хозяев, если они все же дома. Прогнать меня некому, и следующую четверть часа я провожу, разбирая и собирая лампу, что стоит на столе. Она старая, но не
