не просто попытка добиться свободы для мятежников. Адвокаты бросали вызов правовым основам американской империи. Дело быстро дошло до Верховного суда, который встал на сторону обвинения, подтвердив, что законы США «бесспорно и недвусмысленно» распространяются на Навассу. Впрочем, многие отмечали, что возражения защиты во многом резонны: если это американская территория, где же местное правительство?
Президент Бенджамин Гаррисон тоже размышлял над этим. Он мало сомневался в том, что бунтовщики – «американские граждане», которые работали «на американской территории», однако опасался, что Навасская фосфатная компания обратила часть Соединенных Штатов в свой «феодальный удел», где правит не закон, а корпоративные правила и нормы.
Совершив довольно неожиданный шаг, Гаррисон направил военный корабль Kearsage для того, чтобы расследовать обстоятельства дела на месте, – не самый типичный отклик деятелей позолоченного века[15] на восстание рабочих. Когда офицеры Kearsage доложили, что Навассой управляют как «колонией для осужденных преступников», но при этом без минимального уважения к «комфорту и чистоте», свойственного даже тюрьмам, симпатии Гаррисона склонились в сторону мятежников. Он распорядился отсрочить приведение в исполнение смертного приговора вождям восставших и поднял этот вопрос в своем ежегодном послании. «Непростительно, что американские труженики оставлены в пределах нашей собственной юрисдикции без правительственных чиновников или трибунала, которые могли бы защитить их», – отметил он.
Таким образом, президент громогласно заявил о своей поддержке принципа, который до той поры оставался туманным и неопределенным. Неважно, насколько далеко находятся эти засыпанные птичьим пометом скалы и острова: в конечном счете они тоже – часть Соединенных Штатов.
•••
История гуановых островов может показаться банальной. В конце концов, насколько важны несколько десятков необитаемых клочков суши? Однако гуановая лихорадка XIX в. оставила после себя три наследия, которые сильно сказались на судьбе Больших Соединенных Штатов и, по сути, сформировали ее.
Первое наследие – юридическое. Закон о гуановых островах, решение Верховного суда и поддержка этого решения президентом Гаррисоном в совокупности официально утвердили принцип, согласно которому экспансия Соединенных Штатов не ограничивается континентом. В 1889–1890-х гг., когда скандал с Навассой не сходил с газетных полос, об этом думали мало. Но в последующие десятилетия именно этот принцип лег в основу заморской империи США.
Второе наследие – стратегическое. Особенности, в результате которых острова стали желанным местом для птичьих гнездовий и колоний, несколько десятилетий спустя сделали их подходящими для строительства аэродромов. Пуантилистическая империя, которую Соединенные Штаты создали после Второй мировой войны, отчасти опиралась на месторождения гуано, которые США разрабатывали в XIX в., объявив своей территорией.
Третье наследие (которое проявилось раньше всего) – сельскохозяйственное. В общей сложности коммерсанты вывезли около 400 000 т гуано со всех «территорий, входящих в компетенцию США». В своих мечтах дельцы рассчитывали на большее, но и это была неплохая добыча.
Гуано не устранило истощение почв, но позволило сдержать его в сочетании с использованием чилийского нитрата натрия, которым компании начали торговать ближе к концу века. Добыча естественных удобрений позволила поддерживать сельское хозяйство в стабильном состоянии достаточно долго, чтобы ученые смогли разработать более надежное решение – наладить производство удобрений из инертного атмосферного азота N2.
Прорыв наступил в 1909 г., когда Фриц Габер, немецкий химик еврейского происхождения, разработал методику синтеза аммиака, еще одного соединения азота. К 1914 г. на основе этой экспериментальной методики создали эффективный промышленный способ получения аммиака. В том же году габеровский метод (названный «процессом Габера-Боша») стал давать столько же реакционноспособного азота, сколько весь перуанский экспорт гуано. Однако процесс Габера-Боша, в отличие от добычи гуано, можно было масштабировать практически беспредельно. К тому же он не требовал прочесывания морей в поисках необитаемых островов.
Одним росчерком пера Габер практически устранил барьер на пути роста численности населения. Мальтузианская логика была развенчана. Теперь уже никто не беспокоился, что плодородие почв иссякнет: если что, можно просто добавить кое-какие химикаты. Без процесса Габера-Боша наша планета могла поддерживать существование лишь примерно 2,4 млрд человек (при нынешнем уровне потребления). А это более чем втрое меньше сегодняшней численности населения Земли.
Благодаря своему методу синтеза аммиака Фриц Габер может считаться существом, оказавшим самое большое влияние на нашу планету. Однако работа не лучшим образом отразилась на его личной жизни. Его жена Клара, тоже многообещающий немецкий химик еврейского происхождения, стала первой женщиной, получившей докторскую степень в Университете Бреслау. Целая толпа местных жительниц собралась посмотреть, как она получает диплом доктора: «Редко на присуждении докторской степени присутствует так много народу», – отмечала одна газета. Но после свадьбы Клара забросила исследования и стала типичной хаусфрау, посвятив свою жизнь поддержке Фрица.
Этот брак чем-то напоминал «Портрет Дориана Грея» – чем больше процветал Фриц, тем больше чахла Клара. В один из тех дней, когда муж оттачивал свой метод, Клара написала печальное письмо своему бывшему научному руководителю: «Фриц много приобрел за эти восемь лет, но я столько же – и даже больше – потеряла. То, что осталось, наполняет меня чувством глубочайшей неудовлетворенности».
Фриц и в самом деле приобрел немало. Изобретение принесло ему пост директора нового берлинского института и одно из самых заметных мест в кругу научной элиты Германии (вскоре он воспользовался своим положением, чтобы помочь с карьерой молодому одаренному физику по имени Альберт Эйнштейн). Когда грянула Первая мировая война, Габер предложил родине свои услуги. Он заметил, что на основе аммиака, который теперь в огромных количествах производили немецкие заводы удобрений, можно делать взрывчатые вещества и пополнять стремительно тающие немецкие арсеналы. Поскольку война отрезала Германию от импортных нитратов, эта идея стала весьма важным вкладом в ход боевых действий. По подсчетам президента Американского химического общества, Германия проиграла бы войну уже в начале 1916 г., если бы Габер не позволил ей пополнять запасы аммонита.
Но Габер не остановился и на этом. Он собрал супергруппу немецких ученых, четверо из которых (как и сам Габер) впоследствии получили Нобелевскую премию. Осуществляя общее руководство их работой, он совершил свое второе открытие – создал отравляющие газы.
Габер не только изобрел их, но и лично руководил первым масштабным боевым применением в 1915 г., когда порядка 200 т хлора было выпущено по ветру в сторону алжирских частей в ходе битвы при Ипре. По странной иронии истории человек, спасший мир от голода, стал еще и отцом оружия массового поражения.
За это Габер удостоился новых почестей: патента на офицерский чин, Железного Креста, аудиенции императора. Похоже, не рада была лишь Клара. Угостив алжирцев хлором при Ипре, Фриц тут же приехал домой с кратким визитом. Анналы истории умалчивают о том, что произошло
