наших интересов на Западе». По мнению автора, не Джордж Вашингтон или Томас Джефферсон, а Дэниел Бун и Дэви Крокетт, сражавшиеся с индейцами, прорубавшие путь сквозь чащобу, – подлинные творцы истории американского народа.
Стычки на фронтире, которые затевали эти смельчаки, были «отвратительными и варварскими», признавал Рузвельт, но при этом он полагал, что такие столкновения необходимы. «Самая праведная из всех войн – это война с дикарями, хотя она обычно еще и наиболее ужасная, наиболее бесчеловечная, – писал он. – Цивилизованное человечество в долгу перед неотесанным, неистовым колонистом, изгоняющим дикаря с земли».
Рузвельт и себя видел таким «неотесанным, неистовым колонистом». Однако он не сгонял дикарей с земли, поскольку явился на Запад слишком поздно. «Кровавые битвы и затяжные кампании» остались в прошлом, отмечает он с плохо скрытым сожалением. Ну, разве что один раз ему повстречался на охотничьей тропе отряд из четырех или пяти вооруженных сиу, которые уверяли, что настроены мирно, однако он все равно направил на них ружье, и они поспешили убежать, осыпая его бранью. (Во всяком случае, так явствует из его рассказа.)
«Настоящий фронтир кончился», – безрадостно заметил Рузвельт в 1892 г.
Эта мысль посещала и других. Годом позже молодой историк Фредерик Джексон Тёрнер выдвинул гипотезу, которая сегодня известна как «тезис о фронтире» и которая оказала колоссальное влияние на многих. По мнению Тёрнера, фронтир стал величайшей движущей силой возрождения в американской жизни – источником демократии, индивидуализма, практичности и свободы. И тем не менее, по словам Тёрнера, судя по данным переписей населения, к 1890 г. фронтир перестал существовать. Он усматривал в этом опасность – как бы вместе с фронтиром не умер и национальный характер.
– По-моему, вы совершенно правы, – похвалил историка Рузвельт.
Рузвельт и Тёрнер верно подметили явление, однако оно касалось не только Соединенных Штатов, но и всего мира. Для обществ, проходивших стадию индустриализации, XIX в. стал эпохой сравнительно легкой экспансии. Соединенные Штаты распространялись на запад, Россия распространялась на восток, а европейские страны обратили взор на юг, в сторону азиатских и африканских колоний.
Но к концу столетия, казалось, эти процессы завершились. От Страны индейцев оставили жалкий огрызок, Африку разделили между колониальными державами, и даже острова Тихого океана (если не считать некоторых клочков суши на крайнем юге) оказались под властью далеких правительств. Добавим сюда еще и такие регионы, как Латинская Америка, Ближний Восток и Китай: их разбили на сферы влияния и коммерческого контроля, так что трудно было найти место для дальнейшей экспансии.
«Почти весь мир разделен на части, которые кому-нибудь да принадлежат, а то, что осталось, вовсю делят, завоевывают и колонизируют», – сокрушался британский архиимпериалист Сесил Родс[19]. Фронтиры глобальных масштабов закрылись.
•••
Да, очень может быть, что Рузвельта это огорчало. Однако, знакомясь с предупреждениями Фредерика Джексона Тёрнера о конце фронтира, он примерно в то же время изучал труды другого американского историка – капитана Альфреда Тайера Мэхэна из Военно-морского колледжа. Трактат Мэхэна «Роль морских сил в мировой истории» (1890 г.) – не самое увлекательное чтение на свете, однако в нем содержится важнейшая мысль. Если Тёрнер уверял, что на суше больше нет места для продвижения фронтира, то Мэхэн отмечал, что море для этого по-прежнему открыто.
В отличие от Тёрнера, его заботили не демократия или индивидуализм, а коммерция. Он утверждал, что основа богатства народов и государств – это морская торговля. Но корабли не могут просто отплывать к далеким берегам. Им нужны порты, угольные базы, склады и другие перевалочные пункты, находящиеся на маршрутах следования. Им нужна и военная защита, а значит, требуется еще больше морских баз.
Строго говоря, у страны нет нужды в собственных базах. Она может арендовать их у дружественных государств – как и поступили Соединенные Штаты. Но такой подход годился лишь для мирного времени, а в эпоху закрывающихся фронтиров мир между великими державами становился все более хрупким. Мэхэн предостерегал, что с началом войны моря могут оказаться закрытыми для США. И тогда американские корабли будут «подобны сухопутным птицам, неспособным далеко улететь от родных берегов».
Это была серьезная угроза. Чем дальше страны продвигались по пути индустриализации, тем сильнее они зависели от сырья, добываемого в дальних краях. Им позарез требовался каучук из Юго-Восточной Азии, джут из Индии (для производства упаковки – джутовых мешков и т. п.), пальмовое масло из Западной Африки (из него делали смазочные материалы), вольфрам из Кореи (он шел на нити накаливания для лампочек), медь из Южной Америки. Промышленная революция подчас казалась всемирной беготней в поисках малопонятной тропической продукции – как в игре, где нужно искать спрятанные в разных местах предметы.
Соединенные Штаты впервые приобщились к этой игре в 1840-е гг., когда поняли, что американским фермам не прожить без гуано, источников которого не было на территории страны. Конечно, одним из вариантов была закупка этого товара за границей. Но махинации британско-перуанской гуановой монополии подтолкнули американцев к иному решению – Соединенные Штаты задумались об изменении своих границ. Это позволило бы укрепить безопасность страны и даже в случае войны сохранить поставки гуано на континентальную часть США.
Такой принцип можно было распространить не только на гуано. Аннексия территорий могла бы защитить и морские пути, и важнейшие тропические материалы, которые по этим путям перевозят.
Как теоретик военно-морского дела, Мэхэн больше заботился о самих маршрутах, нежели о том, куда они ведут. Океан представлялся ему «гигантским шоссе», и он решительно предлагал отстаивать место Соединенных Штатов на этой дороге. В принципе, для защиты и организационно-технического обеспечения морских путей требовалось лишь существование ряда безопасных гаваней на этих маршрутах. Но Мэхэн понимал, что для защиты такой гавани от вражеских атак нужно владеть и определенной территорией вокруг нее. Вот откуда эта склонность баз к разрастанию, превращению в полноценные колонии.
Несмотря на чрезмерную пространность и сухость исторического трактата Мэхэна, публика встретила его идеи с огромным энтузиазмом. «Роль морских сил» быстро перевели на основные языки мира. Мэхэн удостоился приглашения на званый обед к королеве Виктории и почетных степеней Оксфорда и Кембриджа. Кайзер Вильгельм II, с которым Мэхэн также обедал, в личном письме исследователю признавался, что «проглотил» его книгу; правитель заказал по экземпляру для каждого корабля германского флота. В японской военно-морской академии «Роль морских сил» получила статус учебника.
В Соединенных Штатах автор трактата обрел рьяного читателя в лице Теодора Рузвельта. «На протяжении последних двух дней, при всей занятости, я посвящаю половину своего времени чтению вашей книги, – писал он
