Мегане только на руку. Сам факт сокрытия от нее информации был унизителен.
За обедом их места неизменно оказывались у самого выхода на террасу, где гулял ледяной сквозняк. Марианна постоянно ежилась, пытаясь прикрыть плечи. Мегана молча сносила неудобство, чувствуя, как ее ненависть к этому месту, к этим людям, к самой этой необходимости притворяться, копится, как грозовая туча.
Однажды, вернувшись с прогулки, Марианна, уже не в силах сдерживаться, разрыдалась у нее на груди.
— За что? За что они так? — всхлипывала она — Мы же никому не делаем зла!
Мегана гладила ее по волосам, глядя в стену пустым, холодным взглядом той королевы, что когда-то приказывала отрезать языки клеветникам. Желание защитить, отомстить, стереть эти надменные улыбки с лиц Анетты и ее клики, было почти физическим. Она едва сдерживалась.
— Они боятся! — прошептала она — Боятся, потому что Изабелла к нам благоволит. Игнорируй их. Они того не стоят.
Но игнорировать не получалось. Каждый день приносил новую мелкую пакость. И с каждым днем маска покорной, глуповатой провинциалки на лице Меганы трескалась все сильнее. Под ней проглядывало иное — усталая, измученная, но не сломленная сила. Сила, которую Анетта, наблюдающая за всем своими ледяными глазами, уже начала замечать. И которая, видимо, начинала ее беспокоить. Потому что глупая девчонка, какой Мегана казалась, давно бы сломалась или нажаловалась. А эта Файрис молчала. И в ее молчании была какая-то опасность.
Однажды Мегана услышала разговор госпожи Клариссы и Анетты.
— Не волнуйся! Эта неуклюжая Мегана Файрис ничего из себя не представляет! — говорила главная придворная дама — Я бы никогда не взяла ее во дворец, если бы не повеление принца Клауда. Я не могла ослушаться.
— Она нравится Отшельнику? — удивилась Анетта.
— Не думаю. Клауд любит... эм... общаться с умными, роскошными женщинами. Скорее, он ее пожалел, и дал шанс. У Его Величества доброе сердце, а старшую барышню Файрис дома угнетали. Так что, тебе не о чем волноваться!
Клауд? Пожалел?
Эта новость пронзила сердце острее, чем кинжал "доброго" Отшельника. И наполнила ее душу пронзительной обидой.
Но поразмыслив, Мегана поняла, что Кларисса ошибается. Не доброта руководила Клаудом,— это чувство ему несвойственно — а желание поиздеваться, посмеяться над глупой провинциалкой, попавшей во дворец.
И что хуже, жалость или насмешка, Мегана не смогла решить.
За все это время они ни разу не виделись, но Клауд уже напоминал о себе.
Однажды, через неделю после их приезда, когда Мегана возвращалась с урока музыки, ее остановила одна из служанок, присматривающих за их крылом.
— Барышня Файрис, вам посылка!
Девочка протянула ей небольшой, изящно упакованный сверток из плотной, кремовой бумаги, перевязанный темно-синей лентой. Ни имени, ни герба.
Сердце Меганы замерло. Она взяла сверток, словно это была змея, и заперлась у себя в комнате.
Развязав ленту дрожащими пальцами, она развернула бумагу. Внутри, аккуратно сложенная, лежала ее льняная сорочка. Та самая. Та, что она сняла в пещере. Она была выстирана, выглажена, и от нее пахло тонким, едва уловимым ароматом роз.
Это было напоминание. Свидетельство. Предупреждение.
Он напоминал ей, что она была с ним в той пещере. Что она видела его раненым, бредящим, слабым. И слышала то, что не должна.
Мегана уронила сорочку на пол, будто обжегшись. Страх вернулся, свежий и острый, как лезвие.
Он не забыл. Он не простил. Он просто ждал. Выздоравливал. И, возможно, строил планы, как избавиться от неудобной свидетельницы тихим и элегантным образом.
Она подняла сорочку, скомкала ее и сунула на самое дно своего сундука, под все платья. Спрятала.
Спрятать можно, но забыть нельзя. Потому, что теперь, помимо страха перед дворцом, перед Анеттой, перед будущим, у нее был страх перед ним. Перед человеком, который прислал ей выстиранное свидетельство их общей, темной ночи. И этот страх был самым острым. Потому, что он был смешан с чем-то еще — с памятью о тепле его кожи под ее пальцами, о его сломанном голосе, зовущем мать в бреду, о его силе, когда он прикрыл ее от стрел.
Она была в клетке. И самый опасный зверь находился рядом, в этих же мраморных стенах.
Глава 10: Воспоминания
Дворец был городом в городе, высеченным из ослепительно белого мрамора и позолоты. Попав сюда впервые, Мегана с жадностью впитывала каждый блик. Это был символ всего, к чему она тогда стремилась — власти, красоты, вечности. Дворец дышал историей и силой, и она хотела этой силой обладать.
Гигантский комплекс раскинулся на холме, его остроконечные шпили, купола и аркады казались выточенными из облаков и солнечного света. Главный фасад с колоннадой в три этажа подавлял своим масштабом и совершенством. Внутри — бесконечные анфилады залов с паркетом, в котором, как в темных озерах, отражались расписные потолки. Галереи, увешанные портретами предков правящей династии, чьи надменные взгляды следили за каждым шагом проходящих мимо. Сад с экзотическими цветами, библиотека, чьи стеллажи терялись в глубинах зала, и внутренние дворики с фонтанами, где тишину нарушал лишь шепот воды…
Теперь этот сияющий монстр был для Меганы неинтересен и ненавистен. Он казался искусно сделанной ловушкой. Она уже знала, что золото это всего лишь позолота, под которой скрывается обычный грубый камень, а старинные гобелены все потрачены молью...
Мрамор дворца казался ей холодным как гробовая плита, а бесконечные коридоры — лабиринтами, ведущими к погибели. Каждый сверкающий зал напоминал ей о будущих сценах предательства, каждый портрет — о мертвецах, которые никого не спасли. Это было предсказание кошмара, и она с отвращением ощущала его вокруг себя.
Короля Альберта они видели лишь издалека — на официальных приемах, прогулках в парке или мельком в конце зала. Высокий, когда-то могучий, теперь чуть ссутулившийся мужчина с седой бородой и усталым, отрешенным взглядом. Он казался призраком, заточенным в собственном величии. Ходили слухи о его слабом здоровье и растущем безразличии к делам государства.
Королева Терезия выглядела полной противоположностью мужу. Если король был тенью, то королева — ярким, ядовитым цветком. Высокая, с безупречной осанкой, она носила невероятно сложные платья и тяжелые драгоценности, которые, казалось, не отягощали, а лишь подчеркивали ее природную надменность. Ее лицо, сохранившее острые, холодные черты красоты, почти всегда было сковано выражением легкого, брезгливого недовольства, будто воздух вокруг нее постоянно был недостаточно свеж или люди — недостаточно почтительны.
Когда девушки сопровождали Изабеллу в покои королевы, Терезия оценивала их взглядом, холодным как кинжал. Ее внимание всегда задерживалось на Анетте —
