ему там одному, израненному? Ты должна быть рядом. Должна простить. Хоть душу ему облегчить… если, не дай Бог… – она недоговорила, смахнула слезу, но смысл её слов был итак понятен. Просто вслух говорить про смерть не хочется, чтобы не накликать беду.
– Но Стёпа… работа… – Со Стёпой я справлюсь! Не твоя забота. А работу… объясни, что муж на войне ранен. Люди поймут. Если уволят – найдёшь другую. Сейчас главное – он. Поезжай, дочка. Поезжай и прости его. Ради себя самой.
Следующий день превратился в бесконечную гонку: билет на ближайший рейс, отпуск за свой счёт в «Хмельном» через слёзы и унизительные объяснения с начальником, быстрые сборы.
Я сунула в сумку минимум вещей. Стёпу целовала, обливаясь слезами, шепча ему на ухо непонятные для него обещания и мольбы.
В самолёте я не спала. Смотрела в иллюминатор в темноту, и в ней мерещилось его лицо – то улыбающееся, то замкнутое и жестокое. И поверх всех этих лиц – белая простыня.
Я молилась, как не молилась никогда, даже когда ждала его с войны.
Как только стюардесса объявила о возможности использования телефонов, экран засветился уведомлением. СМС от Артёма: «Госпиталь им. Бурденко. Главный корпус, нейрохирургическое отделение, реанимация. Ребята подсуетились, узнали номер палаты. Держись».
Нейрохирургия. Реанимация. Сердце ухнуло в пятки.
Из аэропорта я почти бежала, не помню, как вызвала такси, как ждала его, как села.
Город мелькал за окном чужим и безразличным калейдоскопом.
«Лишь бы пустили. Лишь бы успеть», – билась в висках единственная мысль.
В госпитале меня ждала новая проблема. В реанимацию никого не пускали. – Супруга? Документы о браке есть? Даже если есть, он в реанимации. Посещения запрещены. Ожидайте информации от врача. – Но я приехала издалека! Я просто… мне нужно его увидеть! – голос мой дрожал, слёзы текли сами, но охрана была непреклонна.
Я уже собиралась опуститься на холодный пластиковый стул в коридоре, когда из-за угла вышла медсестра, помоложе, с усталым, но мягким лицом. Она посмотрела на меня, на моё перекошенное от отчаяния лицо, на дорожную сумку. – Вы к Брагину? – тихо спросила она, отойдя от поста. Я кивнула. – Идите за мной. Быстро. На пять минут. И чтобы никто не видел. Он без сознания. Наденьте халат, бахилы и шапочку.
Я шла за ней по бесконечным, пахнущим антисептиком коридорам, и каждый шаг отдавался гулким стуком в висках. Вот она, палата за стеклянной стеной. Медсестра кивнула на дверь.
Я толкнула её, и первое, что я увидела в полумраке, освещённом лишь голубоватым светом мониторов, – это женщину.
Она сидела у кровати, спиной ко мне, русоволосая, в белом халате.
Она держала его руку и тихо просила.
– Архипушка, ты должен жить, – шептала она, гладя его руку. – Ты должен. Ведь у нас скоро малыш будет. Наш малыш…Ты нам очень нужен. Прошу, будь сильным. Я ведь тебя очень люблю.
Глава 20
Я стояла на пороге, вцепившись в косяк, чтобы не рухнуть.
Воздух вырвался из лёгких с хрипом.
Всё вокруг: шум мониторов, запах лекарств, голубоватый полумрак, резко отдалилось, уплыло. Остались только эти слова. И её фигура. И его рука в её руках.
Я сделала шаг вперёд, и мои ноги стали деревянные.
Женщина обернулась на звук. И в тот же миг я увидела её лицо. Не на фотографии в телефоне, а настоящее, живое. Большие, карие глаза. Марина.
– Что... ты сказала?
Марина встрепенулась. Сначала в её глазах мелькнула растерянность. Но она быстро взяла себя в руки. Она поднялась со стула. Её осанка, её взгляд – всё в ней говорило о праве находиться здесь. О праве держать его за руку.
– Я сказала то, что есть, – ответила она. – У нас с Архипом будет ребёнок. Разве я не предупреждала тебя тогда по телефону? Я говорила: оставь его в покое. Он выбрал меня. Но ты... ты не смогла успокоиться. Уйти с достоинством. Нет, ты продолжила его мучить.
Она сделала шаг в мою сторону. – И то, что он сейчас вот здесь, в таком состоянии... Это всё твоя вина. Он из-за тебя геройствовал! Из-за твоих слёз, твоих обид, твоего презрения! Он хотел доказать тебе. Но результат – вот он.
Она махнула рукой в сторону кровати, где он лежал, бледный, опутанный проводами. Её слова впивались в меня, как отравленные иглы. ЗАдевая и проникая глубже, ведь я тоже чувствовала свою вину, только прятала её глубоко и объясняла всё его предательством.
– Ты не имеешь права... – начала я, но воздуха не хватило. – Не имею права? – она перебила меня. – А кто сидел с ним ночами? Кто его успокаивал? Кто был рядом, когда ты обвиняла его? Я! А теперь у меня под сердцем – его ребёнок. Его плоть и кровь. И у кого больше прав, как ты думаешь?
Всё внутри меня онемело. Не осталось ни боли, ни злости, ни даже страха. Только всепоглощающая, ледяная пустота. Она была права. Она выиграла. Она забрала его ещё тогда, а сейчас просто предъявила окончательные права – права матери его будущего ребёнка.
Я отступила на шаг, наткнувшись на дверной косяк.
Значит, он всё же выбрал её. Продолжал с ней спать, пока я мучилась от чувства вины. Думала, он хочет вернуться. Думала, что он хоть немного понял. И я как дура примчалась сюда. Теперь я понимала, что зря. Ведь у него есть кому сидеть рядом и держать его руку.
Я не нашла больше слов. Не было сил. Я развернулась и вышла из палаты.
Шла по длинному, бесконечному коридору. Голос дежурной медсестры, спросившей: «Ну как?», пролетел мимо, не долетев до сознания.
Не помню, как вышла из больницы.
Однажды я уже уходила – из нашего дома, с чемоданом и Стёпой на руках. Это было похоже. Тот же вакуум в голове, тот же ледяной холод внутри, та же решимость уйти. Но тогда была злость. Жгучая, дающая силы. Теперь не было ничего. Будто я предала себя, решив простить. А ему оказывается, это и не нужно было.
Такси до аэропорта, регистрация на ближайший обратный рейс – я делала всё на автомате, словно кто-то другой управлял моими движениями. Даже голос у меня был ровный, когда я просила билет. Только тряслись руки. Я судорожно сжимала их,
