отвечать за свои действия.
– Это моя работа, – улыбнулся Даунс. – И мне интересно. Простите, – добавил он, когда Айвенс ответил невеселым смешком. – Я понимаю, что «интересно» – последнее, что хочется услышать от врача, пациенту хотелось бы по возможности быть самым скучным случаем.
– Да, скука – именно то лекарство, которое мне прописали, – сказал Айвенс. – Врач так и сказал мне: «Живите как овощ».
Вот этого Даунс боялся для себя: что очень скоро, учитывая состояние его рук и ноги, он тоже будет жить как овощ, без всякой надежды.
Айвенс потянулся к бренди:
– Останетесь выпить со мной по стаканчику?
Даунс колебался. Дома ждал ужин, но если даже он придет вовремя, еда наверняка будет подгоревшей.
– С удовольствием! – сказал он наконец и, сделав глоток, добавил: – Уж конечно, у Рэйнов бренди первый сорт.
– Очень любезно с ее стороны прислать мне бренди, – сказал Айвенс. – Но вы его видели?
Даунс помотал головой.
– Я все думаю, – продолжал Айвенс, – что с ним случилось на войне. Может быть, это всем известно, просто я не знаю.
– Поговаривают – но это сплетни, конечно, – что он занимался чем-то страшно секретным. Он двуязычный – мать француженка. И он явно изменился до неузнаваемости. Но кто не изменился?
Даунс заметил, что Айвенс смотрит на его ногу.
– Я бы сейчас стоял на двух ногах, – проворчал он, – если бы не этот проклятый хирург-фриц. Простите, ваше преподобие, – добавил он, когда Айвенс зашелся кашлем. – В сравнении с некоторыми я просто счастливчик.
И Даунс поднялся с кресла, взбил подушки на кровати, поставил их повыше.
– Постарайтесь по возможности сидеть в кровати. А как только спадет температура, вставайте. Одним безделье подходит, а другим… Другим оно разъедает душу. Но это уже ваша область, конечно. Но у меня это точно так. Главное в жизни… Главное в жизни…
– Да? – улыбнулся Айвенс, наливая еще бренди. – Скажите же, что главное в жизни.
Даунс рассмеялся. Он уже не помнил, когда последний раз так вот болтал за стаканчиком. Джейн всегда только и делает, что суетится. Только поставит обед на стол – и уже спешит убрать тарелки.
– Как мне кажется, – проговорил он, смакуя напиток и наслаждаясь разлившимся по телу теплом, – главное в жизни – уметь оставить позади прошлое. У нас есть шанс перестроить саму суть нашего общества. Представьте лейбористское правительство с большинством в парламенте. Нам открываются удивительные возможности…
И, забыв о боли в отрезанной ноге, Даунс оседлал любимого конька и стал излагать свои планы относительно установления справедливости и равенства.
– А вы голосовали за лейбористов? Вы не возражаете, что я спрашиваю? – сказал он, когда Айвенс вновь наполнил стаканы.
Айвенс кивнул.
– Значит, вы согласны со мной.
– С вашим видением бесклассового общества равных?
У Даунса появилось ощущение, что викарий его поддразнивает. Но потом Айвенс сказал:
– Я не верю, что на земле возможны утопии, и мне не по себе, когда другие в это верят. Мы все должны ненавидеть бедность, к какой бы партии и религии мы ни принадлежали. Но что меня пугает… – И он снова закашлялся.
– Простите, – сказал Даунс, поднося ему воду. – Вам нельзя столько разговаривать.
– Не уходите! Благодаря вам я нынче вечером не живу как овощ. Ну пожалуйста, – Айвенс взял врача за руку, – выслушайте меня. В Лондоне я знал многих людей, которые считали, что могут создать чудесное справедливое общество. Но я боюсь, что, отдавая власть государству, мы лишаемся собственной власти, у нас появляется оправдание, чтобы не обращать внимания на собственную мораль. Мы только что видели последствия этого в Германии, чудовищные преступления, которые там совершались. Только Бог знает – буквально, – что происходит сейчас в России.
– Россия – это другое! И Германия! Их никак нельзя сравнивать с нами.
Айвенс колебался. Казалось, он хотел возразить, но сказал только:
– Посмотрите на Стивена Рэйна. Это, конечно, только мои догадки, я видел его всего однажды, но кто знает, что он делал, выполняя приказы. Может быть, ему пришлось совершить что-то, против чего протестовало все его существо, его совесть, гуманность. И, кажется, это его почти погубило.
– Это была война! – вскричал Даунс. – Что ж, мы должны были сдаться?!
– Нет, конечно. Но в этом дивном новом мире что-то может потеряться. Сколько бы сдержек и противовесов вы ни придумали, поверьте мне, невозможно отрегулировать законом человеческую доброту. Вот как вы были добры ко мне сегодня.
– А вы ко мне, – сказал Даунс. – Я с вами тоже немного повеселел. Мне нравится хороший спор. Такой, как вышел у нас.
Домашние споры были бесцельными, изматывающими. Элеонор всегда рада его видеть, и Джулиет тоже, хотя он подозревал, что собаке она радовалась не меньше. Но Кристофер не был рад его возвращению. А что до жены, то она всегда так озабочена, так рассеяна.
Но дольше оставаться нельзя.
– Пожалуйста, – сказала миссис Тернер, подавая ему пальто и шляпу, – передайте привет вашей жене. Однажды, когда старый доктор Хьюз заболел, она меня навещала. И была очень ко мне добра.
– Она прекрасная медицинская сестра.
– Дело не только в этом. Она смогла меня рассмешить.
Даунс услышал в этих словах упрек – пожалуй, заслуженный. У его жены было удивительное чувство юмора, которое осталось в прошлом, как и многое другое.
Он тепло пожал руку миссис Тернер, сказал, что непременно передаст ее добрые слова. И не будет раздражаться, пообещал он себе, на очередной ужин, превратившийся в угли. Джейн старается как может. Он сегодня хорошо провел вечер, и это может случиться снова. Они все могут еще порадоваться жизни. И со всей бодростью, которую позволяла ему нога, он вышел в ясный апрельский вечер и поехал домой.
Глава 12
Элис пролистнула толстенную историю Крымской войны – золотой обрез, кожаный переплет – и положила ее в ящик с пометкой «На продажу». Учебник судовождения распадался на страницы, и она швырнула его в стопку мусора – а заодно и заплесневевшую книгу о мушкетах. Когда дом заняли канадцы, их бригадный генерал решил обустроить свои личные покои именно в библиотеке, и под его присмотром сотни книг, акварели со сценами Непала, коллекция китайских горшков для имбиря ручной росписи (ими страстно увлекался дед Стивена) остались более или менее в целости и сохранности. Но все равно, хотя эту комнату регулярно убирали, многолетняя пыль впиталась в бумагу, и когда Элис чувствовала этот затхлый запах, ее одолевала тоска.
Довольно! Она задернула занавески, чтобы выцветшие рисунки не выцветали и дальше, дважды хлопнула в ладоши, пытаясь поймать моль, и закрыла за собой дверь. Стоит заводиться с
