нечего. Потому что какой смысл плести ей всякую приукрашенную чушь? Будто когда-то он убивал людей, но только потому, что другого выхода не было. Будто ему никогда не приходилось лишать человека жизни, если в этом не было необходимости.
Он повозил носком сапога в земле, развернулся к жене спиной и двинулся прочь. Время сказок давным-давно прошло.
Глава 14
Доктор Даунс нахмурился. Он пропускал мимо ушей благодарные слова рыбачки, которая сосредоточенно крутила обручальное кольцо на опухшем от ревматизма пальце. В прошлом году с ее мужем случился удар, правую сторону парализовало; сегодня утром – еще один удар. Рыбак перебирал ладонью торчащие нитки стеганого одеяла, на которое его положили. Даунс решительно ничего не мог для него сделать, но, пригибая голову, чтобы выйти из низкой двери домика, все равно пообещал заехать завтра же утром.
Он стоял и глядел с берега в сторону Северного моря, в волнах которого умирающий провел всю свою жизнь. Несколько парней, ровесников его сына, жизнерадостно пинали футбольный мяч. Но смерть обреталась всего в нескольких ярдах. Сегодня она присматривается к той деревянной кровати. А завтра? Тонкий ледок привычных и знакомых дел может треснуть в любую секунду, а под ним – всегда, всегда кроется путь в темную глубину.
Обычно у Даунса хватало внутренней дисциплины, чтобы не пускаться в подобные размышления. Но в это субботнее утро объезд пациентов затянулся, давно уже перевалив за вторую половину дня, он устал, культя страшно ныла.
Он снова оглянулся на игроков. Хотел бы он, чтобы его сын играл в футбол в выходные по весне. «Физическая нагрузка полезна, – сказал он Кристоферу за завтраком, – пойди погуляй со сверстниками». Это он, конечно, зря. Джейн на него накинулась – оставь, мол, Кристофера в покое, у тебя самого-то что, много было друзей в детстве?
Даунс-то надеялся, что Кристофер не будет как он, вырастет нормальным общительным парнем, которому легко с другими людьми. Эта надежда все никак не сбывалась, и, думая о сыне с печалью, он отправился на следующий вызов – к младенцу с крупом, в семью, которая жила на заброшенном суденышке в миле отсюда, на берегу.
Пятнадцать минут спустя он стоял, согнувшись, в низенькой каюте. В жестяной трубе завывал ветер.
– Поите его как следует, – сказал он матери ободряюще, а еще двое крошечных детей тем временем бегали вокруг и громко орали.
В такой тесноте они, небось, тоже подхватят круп. Гигиена никак не входит в обычай, со вздохом подумал он, глядя на грязную раковину, грязную мочалку, грязную одежду, грязные руки. Потом, понимая, что эта умученная женщина прекрасно осознает, что́ именно он так внимательно рассматривает, доктор сказал:
– Будет кашлять сильнее – немедленно посылайте за мной.
Ребенок был не настолько болен, чтобы тащить его в больницу. Но в таком нежном возрасте влажность и грязь могут быстро ухудшить дело.
– Причем не важно, в котором часу, – добавил он на прощание. – Хоть в четыре часа утра.
Конечно, многие участковые врачи считали заразные болезни обычным делом, которое ведет к исходу, и без того неизбежному для всех. Но это спокойное, пассивное приятие стояло Даунсу поперек горла.
Он завел машину, и она дернулась вперед. Голова у него болела после душной каюты – и от духоты, и от жалости и гнева, которые всегда охватывали его при столкновении с нищетой.
По крайней мере, думал он, пока ехал мимо участка, где муниципальный совет собирался строить новые дома, следующее поколение не будет уже жить в таких чудовищных антисанитарных условиях. Он чертыхнулся, думая о тех, кто сидит в своих благополучных, чистых, теплых жилищах и высокомерно издевается над «картонными коробками» – как неласково называли такие новостройки, – мол, те портят прелестные деревенские виды.
Он проехал по песчаной тропинке к домику Джима Томпсона, не переставая чертыхаться. На Стивена Рэйна – за то, что тот не залатал колдобины, от которых подвеска его автомобиля разбалтывается в хлам; на всех остальных, кого только мог вспомнить, – за то, что Джим стал еще одним пациентом, для которого он не может сделать решительно ничего, разве что облегчить боль.
Подъехав в дому, он увидел, что миссис Томпсон идет по тропинке к уборной в дальнем конце участка. Он подождал в машине, чтобы ее не смущать. В новых домах туалеты, слава богу, будут расположены в помещениях.
Оказалось, что миссис Томпсон уже не одна – к ней пришла миссис Рейнольдс, жена псаря, вся заплаканная. Сэр Стивен, сообщила она Даунсу, решил прекратить охоту в поместье, так что у мужа больше не будет работы, ему придется уйти на пенсию.
– А он же любит этих собак, – сказала миссис Рейнольдс. – Отнять их у него – это все равно что жизнь отнять.
Даунс сочувственно хмыкал, но в глубине души испытывал противоречивые чувства. Охота казалась ему отвратительным занятием – наследием феодальной иерархии, которой давно пора бы положить конец. Но в кавалерийском наскоке, с которым сквайр лишил человека работы, сошлось все то, что он ненавидел в мире, где немногие избранные делают с людьми что захотят. Стивен Рэйн-то должен бы понимать, что человеку вроде Рейнольдса, пережившему окопные ужасы, нужна работа, занятие, которое помогло бы ему не возвращаться все время к своим страшным воспоминаниям. Хотя, конечно, слухи могут быть лживыми, возможно, Стивен Рэйн всю войну просто перекладывал бумажки в Уайтхолле.
– Сэр Стивен своему папаше в подметки не годится, – пожаловалась миссис Рэйнольдс. – Его отец бы ни за что не тронул псарню, что бы там ни случилось.
– Его отец, – сказала миссис Томпсон, наливая Даунсу чашку чая из большого коричневого чайника, – зашел бы проведать Джима. Выказал бы уважение после стольких лет работы.
Даунс подумал, что вот уж чего ему бы меньше всего хотелось на смертном одре – это чтобы его навещал какой-нибудь высокородный лорд, но кивнул, присоединяясь к возмущению, и отпил чуть теплого сладкого чая. Тут в дверь постучали.
– Заходите! – сказала миссис Томпсон.
Помяни черта к ночи, подумал Даунс, когда дверь отворилась и миссис Томпсон вскочила с криком: «Сэр Стивен! Заходите, заходите!»
Миссис Рейнольдс тоже встала, одной рукой приглаживая прическу, а другой расправляя юбку, улыбаясь и слушая, как Стивен говорит, что он тоже очень рад их всех видеть.
– Позвольте взять ваше пальто, – сказала миссис Томпсон, в чьем голосе вдруг стало слышно стремление произносить гласные по-господски, как сам хозяин поместья. На мгновение Даунс с ужасом представил, что женщины сейчас склонятся в реверансе. – Я не знаю, знакомы ли вы, сэр Стивен. Это доктор Даунс.
