ждала продолжения. Он хотел ее внимания, но теперь, завладев им, Айвенс чувствовал себя странно неуверенно. Она за этим и пришла на вечернюю службу? Чтобы найти выход из своего личного ада?
– Но трудности, с которыми приходится сталкиваться… – Он замолчал.
В каком только аду не оказываются люди! Разновидности ада бесконечны, и не раз уже, добираясь до конкретных подробностей чужой жизни, он чувствовал, что не может быть тем, чем должен, – слугой Господним. Потому что как, черт возьми, он будет говорить, что смерть – лишь одна сторона истории, когда вокруг столько чудовищных смертей? Поступил бы Христос в соответствии с собственными заповедями, подставил бы нацистам другую щеку? Христос каждый день проповедовал прощение, но, глядя на миссис Тернер, его квартирную хозяйку, парализованную горем, он спрашивал себя, как может она простить пилота того «мессершмитта», что принес мучительную гибель ее единственному обожаемому сыну, сгоревшему заживо где-то над Германией. Такие слова легко прозвучали бы в устах ангелов, а у обычного человека, такого как он, – нет. Иногда ему казалось, что единственное, чего можно достичь на его поприще, – это быть рядом с горюющими.
Она легко коснулась его плеча, как будто почувствовав его замешательство.
– Мистер Айвенс? – Он посмотрел на ее руку в потрепанной замшевой перчатке. – Я знаю, что вы имеете в виду, когда говорите о зиме, которая навсегда. Слишком большое искушение похоронить себя в глуши, когда все так трудно. Жить мертвым оказывается вполне удобно. Мы справляемся. И как бы вы ни хотели помочь людям, иногда это невозможно, особенно когда каждый живет в своем личном аду и никому об этом не рассказывает. Но я не сказала вам, что́ мне больше всего нравится в зиме. Она ведь не только смерть. Даже перед самым Рождеством – если пойти в лес и разрыть листву под буком, там будут крошечные зеленые побеги подснежников. Иногда даже в ноябре. Оно все живо, все в движении – его просто не видно. Разве не этому учит вас ваша вера?
Он кивнул, устыдившись своих недавних мыслей. Только что он готов был обижаться на высокомерную любезность аристократии. А теперь леди Рэйн пришла ему на помощь.
– Следующей зимой – если вы к тому времени нас не бросите – я вам покажу. И это не сказочка для доверчивых горожан – я знаю, вы видите меня насквозь. – Она улыбнулась. – А знаете, что мне нравится в вашей церкви?
Она указала внутрь, на маленькую белую статую Ноя, выпускающего голубку.
– Это так невероятно красиво, в этом столько надежды.
Поглядев вглубь церкви, Айвенс увидел в тени фигурку отчаявшегося человека, напряженного, испуганного.
– Мне кажется, – сказал он раздумчиво, – Ной похож на нас сегодняшних, в 1946 году. Выжить в потопе, не иметь понятия о будущем, знать только, что где-то там есть незнакомый мир. Но он не видит его.
– О! – Она сжала его руку, пожатие оказалось неожиданно крепким для такой хрупкой женщины. – Я никогда не думала так о Ное! Спасибо. Я теперь люблю его еще больше.
Потом, отпустив его руку, она добавила:
– В вашей любезной записке вы написали, что вам понравился мой помидор. Когда вы придете на чай, я покажу вам, как экспериментирую с семенами, ничего серьезного…
– Экспериментируете?
– Пытаюсь вывести гибрид. Смотрю, что можно сделать. Если вы сейчас идете домой, я могу рассказать по дороге. – Ее рука снова поднялась к горлу, и она быстро добавила: – Если хотите. Боюсь, вам будет скучно.
– Что вы, нет! Это… – «Это, – подумал он, – самая интересная беседа, из всех, что выпали мне за долгое время». – Сегодня вечером я, к сожалению, иду не домой. К Даунсам. Они пригласили меня на ужин.
Она немедленно вернулась к стоической любезности.
– Как мило!
Потом она подняла глаза и посмотрела на стайку скворцов, которые вспорхнули из кроны деревьев и взлетали выше и выше, огромной лентой, которая раздувалась и крутилась в воздухе, пока не затерялась где-то за фермами.
– Кто знает, почему они так делают. Один вырвался на волю, и все полетели следом. Интересно, каково это?
И она пошла прочь с церковного кладбища, пожелав ему приятного вечера.
Глава 16
Джейн Даунс заперла заднюю дверь. Джордж Айвенс долго просидел у них после ужина – они ели отвратительный мясной рулет, впрочем, почему-то менее отвратительный, чем обычно, – и оказалось, что он провел всю свою жизнь всего в полумиле от тех мест, где вырос Джонатан. Мужчины смеялись, потом играли в шахматы, и она – опять – чувствовала себя как беспокойная мамаша и надеялась, что ее муж с кем-то подружится. Если у него будет человек, с которым можно разговаривать и играть в шахматы – слава богу, не с ней он будет играть в эту ужасную игру, – он, может, будет чувствовать себя не таким несчастным в этой, как он выражается, «феодальной дыре».
Но викарий – человек нездоровый. Она прекрасно понимала, как опасна ревматическая лихорадка; даже легкая простуда может погубить человека.
«Все равно, порадуйся хоть сегодня, – сказала она себе, подняв глаза на неожиданно близкие звезды, как будто бездна и правда призывала бездну. – Прежде чем заплачут дети, прежде чем двери захлопнутся, впитай этот покой, эту чернильную темноту, мерцающие галактики, которые призывают жить страстно и безоглядно…»
– Джейн! – Да что ж он так кричит, разбудит же Джулиет и Кристофера. – Принеси мне, пожалуйста, стакан воды.
Она торопливо вошла в дом, поднялась наверх. Под дверью Элинор виднелась полоска света.
Она часто беспокоилась о старшей дочери в последнее время. Да и о сыне тоже. Пока Джонатана не было, Джейн брала их к себе в кровать; они перекусывали у камина, а не ужинали за столом, и почти ни о чем не спорили, не ссорились: к чему множить конфликты, им обоим и так досталось непростое детство со всеми этими затемнениями и карточками.
Джейн тихо постучала в дверь и вошла в комнату Элинор. Та полулежала на кровати и читала учебник химии, подтянув колени, как будто пыталась съежиться и уменьшиться. У Джейн сжалось сердце. В Лондоне, во время Блица, они прятались в подвале; Джулиет и Кристофера она держала на руках, но Элинор, которой было двенадцать, забивалась в угол – вот точно же так, как сейчас, – и погружалась в книгу, иногда напевая то, что читала, как будто это охранная молитва.
– Элинор, солнышко, уже почти полночь.
Элинор неожиданно улыбнулась.
– Да я закончила. Утром проснусь пораньше и повторю.
– У тебя наверняка все пройдет отлично.
– С чего ты взяла?
– Потому что ты очень умная.
