подвергла жизнь собственных детей опасности. Если бы она раньше уехала в Оукборн, их бы не бомбили. Сын не кричал бы от ужаса во сне, Элинор не считала бы, что крыша опрокинется на них – снова, – если только она не расставит учебники абсолютно параллельно, если не получит высшие оценки за каждую чертову контрольную.
Она услышала, как Кристофер вскрикивает. Ей хотелось подойти к нему, но она понимала, что в пятнадцать лет человеку едва ли хочется, чтобы мать поминутно подбегала к его постели.
Она лежала на спине с широко раскрытыми глазами, потом встала и подошла к окну, сжав руки. Муж скрипел зубами. Она не раскрыла ему свою тайну – не сказала, какая эгоистическая причина заставила ее остаться в Лондоне. Если она не может себя простить, он-то как сможет?
Глава 17
Стивен прищурился, выходя на свет весеннего дня. У него болела голова, но он заставил себя побриться, а потом выбраться со своего мрачного чердака. Он хотел оказаться в лесной тени и быстро шагал мимо южной стены дома, по газону, мимо кирпичной стены, из-за которой виднелись кроны фруктовых деревьев, и вдруг изнутри огороженного сада до него донесся смех жены.
Он так давно не слышал, как она смеется, что на губах его невольно появилась улыбка и он вспомнил вечер их знакомства.
Это было на Пасху 1936 года. Он гостил у старого друга Роберта, с которым вместе учился в Кембридже, и они отправились на танцы в деревенский клуб. Еще раньше он слышал, как мать Роберта увещевала свою юную дочь: «А то будешь такой, как Элис!» Ему было любопытно встретиться с этой Элис, которая, как ему рассказали, убегала из пяти разных школ и закончила образование дома. Ему, как правило, встречались девушки склада «первая ученица», и он точно не был знаком ни с кем, кого исключили бы из школы, уж тем более пять раз. Он не знал, что, собственно, ожидал увидеть. Но точно не эту сдержанную красавицу, спокойно наблюдавшую за всеми из угла.
Потом она танцевала, и он смотрел, как она кружится в объятиях какого-то мужчины, как летает ее юбка. Мелькнули стройные щиколотки. Ее чувство ритма было безупречным. В голову полезли фантазии в духе сказки о Золушке, он вдруг решил, что она должна танцевать с ним, а не с этим болваном, – но нервничал так, что несколько раз наступил ей на ноги. Она не рассердилась, а только сказала: «Вам нужно больше танцевать. Намного больше». И так прямо, так неотразимо улыбнулась, что ему захотелось никогда не выпускать ее из объятий. И – о чудо – она чувствовала то же самое. Сейчас, стоя на солнце, он ощущал, как в горле трепещет радость.
Это чувство прошло так же быстро, как появилось. Дверь в прошлое, каким оно было до 1 августа 1944 года, захлопнулась. Снова запульсировала боль в голове. Тело как будто издевалось над ним: «Думаешь, что сможешь уйти от чувства вины? А ты еще глупее, чем казалось».
Но смех за стенами сада все звучал. С кем там она разговаривает, черт побери? Не то чтоб ему было до этого дело, но как же невыносима такая радость жизни. Он молча пошел прочь. Через несколько минут он окажется в лесу, среди деревьев, а уж что он умел, так это скрыться без следа.
Но тут он услышал страшный звон стекла и крик. От этого нельзя было отмахнуться, и Стивен кинулся обратно к двери, ведущей в сад. Его жена и викарий – а этот какого лешего тут опять крутится? – стояли перед теплицей.
– Все в порядке? – крикнул он.
– Одно стекло вылетело из рамы, – сказала Элис. Кажется, она разозлилась, но совсем не испугалась.
– Никто не пострадал? Преподобный?
– Нет-нет, – отозвался Айвенс. – Это была боковая панель от вон той теплицы.
– Ну и ладно. И так половины стекол нет, – ответил Стивен.
– Нет, не ладно, – сказала Элис, едва сдерживая гнев. – Кто-то мог проходить мимо!
– Но никто не проходил, – заметил Стивен. – И эти теплицы так давно не использовали, что никто сюда и не ходит.
– Я хожу, – сказала Элис.
– Зачем? Что тебе тут делать?
Он видел, как она собирается с духом, прежде чем ответить:
– Я выращиваю помидоры. Новый сорт.
– Это поразительно! – вставил Айвенс, смущенно улыбнувшись Стивену. – Взять и изобрести новый плод.
– Это не совсем так, – сказала Элис.
– Простите! – рассмеялся викарий. – Я не имел в виду, что это просто.
Элис тоже рассмеялась, и Стивен заметил, что она успокаивающе прикоснулась к рукаву викария.
– Я просто так мало знаю о растениях, что не умею о них говорить, – сказал Айвенс.
Стивен тоже когда-то был поражен, когда Элис показала ему то, над чем они работали вместе с отцом. Он очень любил приезжать с ней в Кент. В ее семье он чувствовал себя свободнее, чем в Оукборн-Холле. Там был ее отец, профессор ботаники – когда он не возился в своем саду, то писал научные труды. Была ее сестра Кэтрин, намного старше, врач. Там была целая библиотека книг о дикой природе и цветах, парники с розами на разных стадиях роста. И чем больше он влюблялся в Элис, тем уверенней себя чувствовал, и он изливал свою любовь в стихи, и слова, казалось, лились сами собой. Без ее любви, без ее веры в него он никогда бы не написал стихов, которые потом так прогремели в Париже.
– А вы не хотели пойти по стопам своего отца? – спросил Айвенс. – Окончить университет?
Много лет назад Стивен задал Элис тот же вопрос. И Элис сейчас ответила так же, как тогда:
– Я была безнадежна в школе. Я не могу грамотно писать.
– Но это едва ли мерило интеллекта, – сказал Айвенс.
– Чтобы тебя хоть как-то аттестовали по естественным наукам, нужно уметь писать слова «целлюлоза», «молекула» и так далее.
Она всегда была худшей ученицей в классе, и это объясняло – отчасти, – почему она ненавидела школу. Но ее репутация сорвиголовы была, по мнению Стивена, ужасно несправедливой. Ей – как и ему – было двенадцать лет, когда умерла ее мать, и она убегала из школ, потому что боялась, что, если ее не будет дома, некому будет присмотреть за отцом, и он тоже умрет.
Когда он представлял себе ее – горюющего подростка с непомерным чувством ответственности, – его душа исполнялась жалости. Но и восхищения тоже. Даже если бы он ненавидел школу – хотя у него это было не так, он с облегчением
