мы обычно не ходим на эту службу.
– А как сэр Стивен? – спросил он, гадая, что же тогда привело ее к вечерне. Чудесный весенний вечер? Возможно. Духовная жажда? В этом он сомневался.
– Все хорошо. Я так рада, что вам лучше. Ведь вам правда лучше?
– Безусловно! – Он не собирался рассказывать ей о своем здоровье.
– Тогда мы должны снова назначить время, когда вы придете посмотреть сад, – сказала она. – В четверг в три?
– Отлично.
Он не хотел, чтобы она уходила, но не очень понимал, как разговаривать с такими женщинами. Ее серьги с зелеными камнями, подчеркивавшие цвет глаз, стоили, должно быть, таких денег, каких обычной семье хватило бы на месяц.
– Значит, скоро увидимся, – сказала она, но, вместо того чтобы повернуться и уйти, прислонилась к каменной стене, не сводя с него глаз.
Внезапно она вздрогнула, передернула плечами, и он сказал:
– А вы говорили, что привыкли к холоду.
– Да. – Она посмотрела ему в глаза. – Но церкви всегда обдают меня холодом, заставляют чувствовать, как идет время, думать о смерти – все эти памятники не дают забыть, как многое потеряно навсегда. Я знаю, ваша вера заставляет иначе смотреть на смерть. Надеюсь, вы правы. – Тут она ему ласково улыбнулась – как ребенку, подумал он, которого не хотят огорчать. – Простите, это, наверное, прозвучало высокомерно.
– Нет, – сказал он.
Она недоверчиво подняла бровь.
– Да, – улыбнулся он, соглашаясь, – но это ничего.
И она рассмеялась.
– Я сейчас сидела на этой фамильной скамье, где до меня сидели отец и брат Стивена и еще поколения до них, и думала: хоть я пока и не умерла, но только и делаю, что размышляю о потерях, о прекрасных временах, которые никогда не вернутся. Например, как мы с отцом сидели и болтали, я смотрела, как он наливает себе стаканчик виски. И он никогда не вернется, как эти мертвые люди, чьи имена высечены на всех этих табличках, на стенах и на этой кошмарной викторианской штуковине. – С легкой гримасой она указала на статую пары с елизаветинскими воротниками, венчавшую могильную плиту. – Вот они лежат рядом, но они мертвы друг для друга, мертвы для мира.
– Но ведь смерть – только одна сторона истории.
– Благодаря жертве, – отозвалась она, поднимая глаза к Христу на кресте. – Сколько же должно погибнуть, чтобы откупиться от Бога? Разве не достаточно было убийств в этом веке? Или Ему нужно больше? Я знаю, вы скажете, что будет встреча, я еще увижу своих близких…
– Я бы сказал, но… – Он боялся показаться ей этаким ретивым молодым священником, который повторяет как попугай сказку со счастливым концом, превращая в банальность то, что для него сокровенная правда.
– Но?.. – переспросила она. Надменность ее тона резанула его: можно подумать, он незадачливый егерь, объясняющий хозяйке поместья, почему нынче фазанов так мало. Но тут пальцы ее нервно взлетели к горлу. Этот неловкий жест стал как будто напоминанием от всевидящего Господа: «Эта женщина печальна, напугана. Ей нужна твоя помощь».
– Когда я смотрю на распятого Христа, я вижу не только Его жертву, – сказал он. – Я вижу Его осознанный выбор – Он выбрал страдание, которого мы все так избегаем, чтобы показать: какой бы опыт, самый тяжелый, мы ни испытали, все будет в порядке. И даже лучше. Потому что Бог всегда с нами.
Он остановился, ждал, чтобы она заговорила. Наконец она произнесла:
– Хотела бы я этому верить.
Он указал на деревья, смутно зеленеющие в сумерках.
– Но вы можете не сомневаться – что бы ни случилось потом, когда мы умрем, оно будет не таким. Посмотрите на это. – Теперь он показывал на птицу, которая кружила у них над головами в поисках пищи. – Некоторые создания умрут совсем скоро: кого-то съедят, кто-то погибнет от голода. Разве они не заставляют вас думать о смерти так же, как вы думаете о ней в церкви? И о том, как смерть воплощается в жизнь?
– Это сарыч, – сказала она. – Вы знаете, что они обычно не взлетают раньше девяти? Потому что им надо дождаться, чтобы воздух прогрелся, и тогда они могут оседлать теплые потоки и кружить, парить целые мили.
Он продолжал, не давая себя отвлечь:
– Вы сказали недавно, что любите зиму. Но зима – напоминание о смерти, в то время как это… – Могилы вокруг были усеяны примулами и фиалками, сверкавшими ярче эмали после вечернего дождя. – Я никогда не видел весну в деревне. Мне кажется, нет ничего прекраснее.
– А я смотрю на всю эту девственную юность и вижу только невероятные усилия, которые приходится затрачивать в битве за выживание.
– Но эту битву можно выиграть!
– Ну, некоторым удается.
– Да! – настаивал он.
Ее рука вновь потянулась к горлу. Но тут она словно опомнилась, и лицо ее приняло такое наигранно-веселое выражение, что он не удивился бы повторению давешней речи.
– Здесь летом столько отдыхающих, людей, которые купили «летний домик», а потом они уезжают на зиму, потому что здесь холодно и голо, и мне сразу представляется любовник, который покидает свою возлюбленную, как только она начинает терять очарование – внешнее очарование, конечно.
– Вы так и говорите своим гостям?
– Вы думаете, я нарочно все переворачиваю с ног на голову?
– Не без этого.
Она снова рассмеялась, запрокинув голову, и он ощутил жалкое торжество.
– Но ведь и правда, – сказала она, – лето кто угодно полюбит. Я сама любила когда-то. Считала дни до момента, когда снова станет светлее и теплее. И летом мне казалось иногда: вот оно, совершенство. А теперь – ну я не знаю.
– Невозможно выносить все это совершенство? – подсказал он.
Она снова окинула его этим своим оценивающим взглядом.
– Именно.
– А зимой легче?
– Намного легче, – ответила она, помолчав.
– Но ведь это значит, что зимой мы живем только наполовину. Я понимаю, так безопасней. И видит Бог, нам хочется безопасности. Но мы приходим в мир, чтобы жить полной жизнью, изо всех сил. Иначе мы можем оказаться в чистилище, и страх не даст нам сопротивляться. Мы просто примем свою участь и погрузимся в летаргию.
Он замолчал, испугавшись, что ударился в проповедь. Но нет, в ее глазах вспыхнул вопросительный огонек.
– Мы идем на компромисс, – продолжал он, – придумываем оправдания себе и другим, иногда мы и не можем ничего больше сделать – как те сипухи, о которых вы мне рассказывали. – Он улыбнулся. Но ее лицо оставалось серьезным. – Я думаю, трагедия – это сдаться, съежиться, вместо того чтобы распрямиться, попробовать искать лучшей доли. Искать то, что поможет вырваться из оков.
Она по-прежнему смотрела на него,
