class="p1">– Никакой ум не поможет сдать катализаторы, если не выучишь.
Элинор захлопнула книгу, и Джейн внутренне приготовилась к тому, что сейчас она будет укладывать ее параллельно краю тумбочки и двигать на четверть дюйма туда и сюда, чтобы получилось идеально. Со времен бомбардировок Элинор настаивала на идеальном порядке во всем – как будто такое возможно. Глядя, как ее дочь пытается управлять неуправляемым, глядя на безупречно сложенную одежду, на кровать, заправленную так, что любая горничная позавидовала бы, Джейн была готова разрыдаться.
Она села на кровать.
– Хочешь, я тебе расчешу волосы?
– Давай. Они очень путаются на ветру.
Она принялась за дело, начав снизу и постепенно подбираясь ближе к корням.
– Всегда хотела такие волосы, как у тебя.
– Ты это уже много раз говорила.
– Так это правда. У тебя от папы отличные, густые светлые волосы.
– Ну, он не то чтобы до сих пор блондин.
– Это правда. – «Мы все поседели», – подумала Джейн. – Бабушка мне всегда советовала краситься.
– В рыжий, как было?
– Как было, ага. В мой естественный цвет. Немножко еще осталось где-то.
– Мам, ты для своих лет прекрасно выглядишь.
Джейн выдавила улыбку и погладила дочь по волосам.
– Красавица моя.
– Да уж, с этими прыщами.
– Пройдет.
– Это ты тоже много раз говорила, – буркнула Элинор. – А они не проходят.
– Можешь взять мою косметику, если хочешь. Ну, что там осталось.
Элинор нахмурилась.
– Думаешь, мне надо краситься?
– Нет! – воскликнула Джейн. – Ну мало ли, может, тебе хочется поэкспериментировать. – Подурачиться, подумала она, развлечься.
Она видела девчонок в школе, куда ходила Элинор, – раскрашенные по шаблону лица, все как Вероника Лейк второго и третьего сорта. Ее дочь никогда даже помадой не пользовалась. Она не выходила из комнаты, читала учебники, не красилась. Сейчас, в своей поношенной детской пижаме, она снова казалась двенадцатилетней.
«Когда-то, – подумала Джейн, – я сказала бы ей, что на косметику, на свидания, на мальчиков остается еще много времени». Но война это изменила. Когда то короткое время, что у тебя есть, могут жестоко и неожиданно отнять – выясняется, что никакого времени нет. Разумеется, она хочет, чтобы Элинор стала врачом, чтобы была в первых рядах нового поколения женщин-медиков. Чтобы смогла на деле применить свои незаурядные способности. Конечно!
Но и чтобы любовь она тоже смогла найти.
Может быть, это важнее всего.
Темная ночь звала жить страстно и безоглядно. Но как? Она представила себе ровесниц Элинор – голые ноги, жалкие пальтишки, – которые ждут автобуса, чтобы поехать на вечеринку. Это вот и есть страстная и безоглядная жизнь? Вряд ли. Глазом не успеешь моргнуть, как они окажутся в карцере своего дома, где пол не подметен, дети хнычут, да и муж тоже.
Джонатан в своей комнате сидел на кровати и отстегивал протез. Она протянула ему воду.
– Спасибо, – сказал он. Она проследила, как дрожит его рука, когда он брал стакан. – Не смотри на меня так тревожно.
– Почему ты не хочешь сходить к специалисту?
– И чем это поможет?
– Ты узнаешь, в чем дело.
– Да не важно в чем. Мы оба прекрасно знаем, что это безнадежно.
Он был прав. Тяготы последних шести лет вполне объясняли дрожь в его руке, и лучшим лекарством была мирная жизнь – настолько мирная, насколько это вообще возможно. С другой стороны, как назойливо подсказывали ей медицинские знания, это может оказаться одно из бесчисленных чудовищных неврологических заболеваний, от которых никакого спасения нет.
– Интересный у нас викарий, правда? – сказала она, чтобы сменить тему.
– Интересный.
– Как вы сыграли?
Он вздохнул.
– Я выиграл.
Удивляться тут было нечему.
– Легко?
– Ну вообще-то, – сказал он, слегка встрепенувшись, – не совсем. Он очень даже способный. Со временем…
Но времени-то как раз у викария и не было.
– А можно ему чем-нибудь помочь? – спросила она.
– Сомневаюсь. Но обязательно посмотрю еще. Сейчас так много новых исследований, за которыми я не следил. А ты-то что? Ты вся извелась, я же вижу. Из-за Кристофера опять, что ли?
Кристофер все меньше с ними разговаривал, и даже если она пыталась спросить, как у него дела, отвечал ледяным молчанием.
– Элинор только что закончила домашнюю работу, – сказала она.
– Ну и что? Я часто проводил за работой всю ночь.
– Я боюсь, она слишком впечатлительная для врача. Ей нужно, чтобы все было идеально. Каково ей придется, когда она не сможет кого-нибудь спасти? Или совершит ошибку, из-за которой кто-нибудь умрет?
– Ну как мы все справляемся.
– У одних получается, у других не очень.
– Ты вот жаловалась когда-то, что половине придурков, с которыми мы работали, надо было бы пойти в геологию, потому что у них не больше сочувствия, чем у камней. А теперь твоя дочь, такая вся чувствительная, собирается стать врачом, и если у нее есть хоть крупица твоих способностей, врачом она будет прекрасным.
Она почувствовала горячие слезы, подступающие к глазам: «Если бы не мои так называемые «способности», Элинор, возможно, оставалась бы такой же беззаботной девочкой, какой была до войны».
– Ты ведь, – не унимался он, – была лучшей сестрой в нашем госпитале, не хуже врачей, а обычно гораздо лучше.
«Да хватит!» – чуть не крикнула она. От этих похвал было больно, как будто ей сдирали повязки с незаживших ран.
– Правда ведь? – сказал Джонатан.
– Я вообще-то про Элинор говорила, – рявкнула Джейн. – Я беспокоюсь, что ей не хватает стойкости. Эмоциональной стойкости.
– Ну, от твоего беспокойства ей лучше не станет.
– Ты обращал внимание, в каком состоянии она держит комнату?
– Да. Вообрази себе, сколько матерей могут тебе позавидовать, что не приходится убирать за такой трудолюбивой дочерью. Ну, Джейн, ей-богу!
«Ты не понимаешь, – мысленно возражала она. – Аккуратность Элинор – это что-то почти патологическое. И это я виновата!» Джонатан со стоном потер свою культю и растянулся на кровати. «Ну вот, – подумала она, – ты избегаешь разговора про Элинор, и мы возвращаемся к твоей чертовой ноге».
Она попыталась изобразить сочувствие:
– Тебе очень больно?
– Мне всегда больно. Перестань волноваться из-за всего подряд.
Из-за всего подряд?
Он громко зевнул, повернулся на бок и почти сразу уснул. Она была готова дать ему пинка.
Она не могла не волноваться, потому что в тот момент, когда это оказалось важным, в сентябре 1940-го, она волновалась недостаточно.
Надо было уехать из Лондона, пока Блиц еще не начался. Надо было слушать, что говорили вокруг – все, от правительства до ее собственной матери, – и эвакуироваться в сельскую местность. Надо было…
Джейн накрыла голову подушкой, чтобы не слышать, как храпит муж. Но ничто не могло заслонить ее от воспоминаний о том, как она
