не обращая на это внимания, поискала глазами миссис Грейнджер. Та держала в руках огромную доску для записей.
– Поздравьте мужа! – сказала миссис Лаббок, целуя миссис Грейнджер в щеку, и обернулась к Джейн. – Вы слышали? Мистер Грейнджер теперь новый председатель правления районной больницы.
– Как… – «Как ему это удалось?» – вертелось у нее на языке: мистер Грейнджер не имел никакого понятия об уходе за больными. – Как замечательно.
– Правда же? В удивительное время мы живем.
– Я слышала, больницу собираются расширять, – сказала Джейн, думая: неужели и это поручат мистеру Грейнджеру?
– А как же, – сказала миссис Грейнджер, и ее потускневшие голубые глаза засияли. – Изменения в уходе за больными прямо революционные, и все это надо спланировать.
«А, так вот зачем нужны такие, как ты и твой муж, – подумала Джейн, – планировать будете».
Миссис Грейнджер побарабанила ногтями по своей доске и сказала:
– Может, вы с дочерьми для начала нальете воду в вазы?
– Что я тебе говорила, – пробормотала Элинор по дороге в ризницу, где нужно было забрать ведра. В ризнице старшая из девочек семейства Лаббоков, с алыми губами и веками, умело раскрашенными под Бетти Грейбл, покрывала душистой пудрой свой хорошенький носик.
– Миссис Даунс, Элинор, добрый день, – сказала она с улыбкой и исчезла, оставив за собой облако аромата.
Элинор страдальчески поморщилась. «Она что, тоже хочет вот так выглядеть? – подумала Джейн. – Я чего-то не замечаю?» Разница между почти идеальной девушкой с открытки и ее ненакрашенной, по-военному тощей дочерью в бесформенной рубашке и штанах внезапно оглушила ее.
– Солнышко, – сказала она, – ступай-ка ты домой. Хватит с тебя.
– Уф, мам, спасибо.
– Но не переусердствуй, ладно? Знаешь, – сказала Джейн, пытаясь чем-то порадовать серьезную, прилежную дочь, – ты как девушка Модильяни.
– Чья?
– Модильяни. Художник такой. Он рисовал очень красивых женщин с длинными бледными интересными лицами, как у тебя. Вот ты такая. Сама по себе. Не пытаешься изобразить какую-нибудь глянцевую кинозвезду. Ты – это ты.
– Ты вообще о чем?
– Я… да не важно.
«Иди, иди, учись, если ты этого хочешь, – подумала она, пока Элинор выскальзывала из церкви, а девчонка Лаббоков по-прежнему весело хохотала. Джейн посмотрела вверх на витраж, где изображены были Ева и Змей-искуситель. – Я должна помочь дочери разобраться в мире, который все так страстно хотят перестроить. А кто, собственно, проводит-то все эти реформы и изменения? Изверившиеся во всем мужчины вроде моего мужа, которые готовы строить новое общество на фундаменте гнева и боли? Женщины вроде миссис Грейнджер, которые знают все о том, как вести дела, но ни разу в жизни не сказали ничего интересного или оригинального?»
Она потащила ведро в церковный зал. Миссис Харрис сидела на скамье в первом ряду и обрезала яблоневые ветки с цветами. Вот ее сын – ему-то какой новый мир нужен, когда он кипит от бессильной злобы после того, как провел всю юность в тесноте корабельных кают среди арктических льдов, во власти немецких подлодок? Или сэр Стивен, который, как все говорят, просиживает день за днем у себя на чердаке и плевать хотел на этот новый Иерусалим, который им тут всем обещают?
А жена его что? Элис Рэйн как раз в это мгновение двинулась в ее сторону с поднятой и выставленной вперед рукой. Рука была измазана кровью.
– Что с вами? – спросила Джейн и была одарена ясной улыбкой.
– Да все в порядке. Я по глупости оцарапалась боярышником. Опасное растение! – Она скрылась в гардеробной.
Джейн отметила про себя, что на руке леди Рэйн желтеет несколько уродливых синяков. А они как появились, тоже от работы в саду?
Хватит уже воображать всякие ужасы, одернула себя Джейн. Но ведь больше всего в деревне сейчас судачат именно про сэра Стивена. Что с ним случилось – что он сделал? – что теперь постоянно прячется? В основном говорили сочувственно. Но не всегда.
В лавке мясника, в очереди за хрящеватыми кусками бычьего хвоста, она слышала, как кто-то ехидно предполагает: может, он вернулся гораздо позже всех остальных, потому что сидел в военной тюрьме. Такое предположение запустило сплетни про дезертирство, трусость, жестокость…
Джейн передернуло.
– Осторожнее, – послышался за спиной голос миссис Грейнджер. – Вы воду пролили, кто-нибудь поскользнется.
Джейн отправилась в ризницу за шваброй.
– Миссис Даунс? – Теперь там оказалась Люси Кларк с новорожденным младенцем. – Я тут хотела покормить Софи.
– Как у вас дела? – спросила Джейн. – И у мужа?
Они с Люси поженились полтора года назад, как только он вернулся после Арнема. Он был один из той трети бойцов, которым повезло снова увидеть родные края. Остальные или лежали в голландской земле, или отправились дальше на восток, трудиться за колючей проволокой.
Люси улыбалась своему младенцу. Значит, война все-таки не все уничтожила. Люси даже про 1944 год может думать радостно – она была молода, красива, влюблена.
– Работает в местном совете, – сказала Люси. – В бухгалтерии. И мы ждем, что нам выделят жилье в новостройках.
– Здорово, – сказала Джейн, отгоняя назойливую мысль – как человек, который десантировался с парашютом, чьи друзья погибли в этом арнемском кошмаре – как такое могло произойти, кто это все планировал? – справится с работой с девяти до пяти, с тряской в автобусе, который станет возить его туда и обратно к новым «картонным коробкам», что со страшной скоростью строят сейчас муж миссис Грейнджер и его приятели? – Рада за вас.
Она двинулась туда, где нужно было пройтись шваброй по холодным плитам и гладким бронзовым буквам. Под одной из плит был похоронен «Артур Рено, возлюбленный сын», умерший в двадцатитрехлетнем возрасте в 1646 году. Ровно триста лет назад, в Гражданскую войну, подумала она, и вдруг ясно вспомнила свой школьный учебник истории с битвами, перечисленными на левой странице: 1642 – Эджхилл; 1643 – Адуолтон-Мур; 1644 – Марстон-Мур… Ее миловидная историчка говорила тогда, что в гражданской войне погиб самый большой процент английского населения из всех войн.
Вся эта боль, все мучения, через которые прошли люди, превратились теперь в страничку с датами и в картинки, на которых мужчины с развевающимися кудрями и мужчины в оловянных касках наставляли друг на друга пики и мушкеты. Она посмотрела в дверной проем, залитый ярким весенним солнцем. Триста лет назад там наверняка стояли люди, видели те же сельские пейзажи во всей их пасхальной прелести, содрогались от недавних кошмаров. «И как только человечество с этим справляется? – подумала она. – Как можно смотреть в лицо последствиям нашей собственной бесцельной жестокости из поколения в поколение? Как получилось, что мы стали такими выносливыми, такими безразличными?»
– Миссис Даунс. – Викарий в пальто,
