он ожидал, что она уже слышала это имя. Но она не слышала. – Я не знаю его музыку, но мне сказали, что это выдающееся сочинение.
– Очень современное?
– О да! – Она услышала в его голосе улыбку.
– Вопрос безнадежного обывателя?
– Я этого не сказал!
– Но подумали.
Он снова рассмеялся.
– Серьезно, вам может понравиться. Я уверен, что билеты еще есть. Собор большой.
– Мы со Стивеном слушали там «Мессию» много лет назад.
– Как чудесно.
– Да.
– А это история… – он вздохнул, – история еще одного гонимого еврея. Гершеля Гриншпана.
– Да что вы?
Стивен был в Париже, когда Гриншпан, семнадцатилетний еврейский беженец, убил немецкого дипломата, и два дня спустя нацисты использовали это как оправдание для Kristallnacht, Хрустальной ночи, методично уничтожая все принадлежащее евреям.
– Эту историю положили на музыку?
– Насколько я понимаю, сочинение Типпета исполнено надежды.
– Попробуйте сказать это семье бедного мальчика. Если кто-то остался в живых.
Он вздохнул.
– Произведение называется «Дитя нашего времени», оно о том, как примирить разные силы в нас самих, добро и зло, которое есть в каждом, лето и зиму. Как, если знать и теневую, и светлую свои стороны, можно стать снова целым… Но это вас не убеждает, да?
Она аккуратно повернула на узкую дорожку.
– Просто… просто… – Он молчал. – Простите, но сейчас так много современной музыки… – Он ждал, когда она договорит. Священников, наверное, специально учат терпению, думала она, обгоняя трактор. Никогда не заканчивать чужую фразу. Наконец она сказала:
– Она такая негармоничная, а у нас и так маловато гармонии, мягко говоря. И в живописи. Я смотрю на современные картины, и они такие мучительные, наверное, даже великие, раз они вызывают такие сильные чувства. Но чувствуешь ты тоску, страх – а мне для этого не нужен Пикассо. Я могу просто посмотреть на обои в своей спальне…
Внезапно их подрезала какая-то машина, и Элис, резко затормозив, опомнилась. Она вовсе не собиралась вести такие личные разговоры. Она сказала:
– Может быть, у нас такое негармоничное искусство, потому что жизнь наша страшнее, чем когда-либо. – Он молча тер подбородок. – Как вы думаете? Мистер Айвенс?
– Я просто подумал, может, вам сменить обои в спальне, если они приводят вас в такое смятение? – Она взглянула на него непонимающе. – Леди Рэйн, я пошутил. Простите, это было глупо.
– Нет-нет, что вы! – Неужели она настолько отвыкла от человеческого общества, что разучилась понимать шутки? – Но вы можете подумать, что я просто хочу видеть что-то милое. На моих обоях прелестные чайные розы, мне они очень нравятся. – Она остановилась, чувствуя, что ее уносит куда-то в сторону. – Просто… Просто я не думаю, что зло можно трансформировать во что-то красивое. А после всего зла, что мы видели… я хочу… я хочу…
Ну вот, опять детский лепет, с досадой подумала она.
– Ладно, не важно, – закончила Элис отрывисто.
– Пожалуйста, говорите со мной, – сказал он. – У меня целую вечность не было таких разговоров.
Она взглянула на него, размышляя, что как бы он ни верил в своего Бога, он, наверное, чувствует себя одиноким в этом чужом ему уголке мира, среди незнакомцев.
– Наверное, я хочу, чтобы искусство исцеляло, – сказала она, думая, что дает ему отличный повод для проповеди. Но, к ее изумлению, он запел:
За глубокой рекой
Мой дом, за рекой Иордан.
Господи, глубока та река,
Я хочу ее переплыть.
Голос этого худого, высокого человека заполнил машину легко, словно птичье пение. Элис подумала, что она как будто попала в мюзикл, и, словно прочитав ее мысли, он сказал:
– Обещаю, что не начну танцевать.
Она представила, что останавливает машину и он тут же начинает отплясывать джиттербаг. С его музыкальными способностями у него должно неплохо получиться. Наверняка у него отличное чувство ритма.
– Типпет, – сказал Айвенс, – использует спиричуэлс, такие как «Глубокая река», вместо традиционных хоралов. Его идея заключается в том, что спиричуэлс обращаются к каждому, кто чувствует себя парией. Необязательно к христианам – к евреям, к атеистам, к агностикам, ко всем нам. И мелодия очень красивая, правда?
– Да. И вы поете…
Она хотела сделать ему комплимент, но он перебил ее:
– Вам хочется чего-то целительного, и это может быть погружение в музыку, неожиданно проведенный вечер, что-то внезапное, приятное, непохожее на каждодневную рутину. Я не могу обещать, что концерт вам все это даст. Но могу обещать, что тот голос, который вы сегодня услышите, действительно великолепен, это стоит послушать.
Почему бы и нет? Почему бы ей не пережить то, что он называет «погружением в музыку»? «Я могу позвонить миссис Грин из Нориджа и сказать ей, где я. А Стивен даже и не заметит». И не давая себе времени на новые колебания, она сказала:
– С удовольствием.
– Прекрасно! И вам не придется везти меня обратно – меня подвезут домой.
– Как хорошо, что кто-то из ваших друзей может навестить вас, посмотреть, как вы устроились, зайти в вашу церковь. Он устроится на ночь у миссис Тернер?
– Она. Мой друг – женщина, Стелла.
– О! – Она тут же покраснела от смущения, понимая, что выглядит как сконфуженная ханжа. Конечно же, у него есть друзья-женщины. Или даже не только друзья.
– У нее сопрано, она будет завтра петь на пасхальной службе, из «Страстей по Матфею».
– Как чудесно! – Ее чувства были смехотворны, как будто она хотела, чтобы местный викарий только и делал, что утешал несчастливых женщин над блюдом сэндвичей с огурцом. Она не знала, что сказать. Как, видимо, и он, так что следующие несколько миль они ехали в молчании.
Один раз, остановившись на переезде, она повернулась к нему – и увидела, что он уснул.
Так много времени прошло с тех пор, как возле нее спал мужчина. Она уже забыла, как это бывает. Она не замечала, какие кудрявые у него волосы. В памяти всплыли Самсон и Далила. Как легко причинить ему вред. Она разглядывала его лицо: расслабленное, с полуоткрытыми губами. Кожа на подбородке покраснела – как будто он весь день целовался, подумала Элис. Хотя, конечно, это не так, он ведь был весь день в церкви с ней и с другими женщинами, которые расставляли цветы, и с детьми. Там точно не с кем было целоваться.
Интересно, как он целуется? Может быть, он поет во время любви? Она представила, как он поет ей серенады в постели, и почувствовала, как лицо расплывается в улыбке.
Глава 20
Уже второй раз за день, думал Джордж Айвенс, он
