свет люминесцентных ламп, и я тихо чертыхнулась.
— Куда оформляем? — услышала я едва различимое бормотание и напрягла локаторы.
— Слушай, тут такое дело, давай пока воздержимся от оформления.
— То есть?
— Да мы же в Черёмушках были.
— Кончаловская опять сердечный приступ симулировала?
— Ну так выходной день же, да ещё и праздничный. Конечно!
— Ну и чего?
— Да мы уже ей выписали «какую-нибудь таблетку» и поехали обратно, а тут рядом с банями, ну теми самыми, на дорогу девушка бросилась. В халате вон одном и с кипой вещей.
— Проститутка?
— Да не похоже.
— Пьяная?
— Благоухает, конечно, но не критично. На адреналине больше.
— И вы её просто подобрали? Без ментов, без протокола?
— Да.
— Вам Градов всем головы пооткручивает и поувольняет к чертям собачьим.
— Так девушка без претензий. А мы торопились смену сдать, праздник же...
— Это она пока под мухой без претензий, а завтра притащит свой протрезвевший зад к нам и накатает заявление, где скажет, что Скорая помощь самого «Евромеда» совершила на неё наезд и открестилась от содеянного. А там возле тех бань поди ещё и камер понатыкано.
— Блин... записей не будет.
— У вас по трекеру остановка, дурни.
— Так скажем, что Валера отлить отходил.
— Так и скажи, что вам на лапу дали. Бесстыжие!
— Ну... лишних денег не бывает. Ты только нас Градову не сдавай, Львовна.
И голоса, постепенно удаляясь, затихли вовсе.
А я что? Я ничего. Я вообще согласна была ещё раз дать на лапу этим милым людям только чтобы они меня ещё раз сбили и увезли из тех ужасных бань.
А спустя минут несколько я уже и думать не могла, потому что меня принялись таскать по рентгенам и процедурным, чтобы убедиться в том, что я жива и жить буду. Одна, с кошками, по ходу дела, но уж как на роду написано.
Ничего не поделаешь.
И потом я только было хотела сказать кому-то про Вику, которая всё ещё оставалась, по всей видимости, в заложниках в той самой бане, и её надо бы срочно спасать, но передумала. Лучше сама. Сейчас поскорее уберусь из этой дорогой клиники и сразу к ментам. А там уж за Викой.
Тем более, что переломов у меня, как оказалось, нет. И сотрясения тоже — видимо, сотрясаться было нечему, ибо какая ещё пришибленная идиотка поверит в чудо-трусы, которым сто лет в обед, и попрётся в них в баню как последняя шаболда с первым встречным, поперечным? Только ушиб и заработала, но то не в счёт — заживёт как на собаке. Да и я заслужила, впредь буду знать, как верить во всякую ерунду.
— Можно я уже пойду? — взмолилась я и посмотрела на какую-то медсестру жалобно и вопрошающе.
— Можно. Только отказ от госпитализации подпишите. И ещё один бланк, где вы подтверждаете, что претензий к скорой за случайный наезд не имеете.
— Да все, что угодно. Только скорее.
И вот где-то здесь, когда я за ширмой пыталась выпутаться из многострадального халата, дабы вновь облачиться в своё тряпьё, в приёмную плату, где я была, ворвался некто и громким голосом спросил.
— Герасимова, вы где?
— Романова я. За ширмой.
— А чего вы там за ширмой делаете Герасимова, которая Романова?
— Раздеваюсь.
— Зачем, ради бога?
В этот момент мне до жути стало интересно, кто же это со мной говорил таким чётко поставленным и ужасно (ну вот прям ужасно, да!) сексуальным голосом. Выглянула из-за ширмы и замерла.
Вау!
Без шуток, конечно, но я таких Айболитов только в порно видела...
Нет, ну серьёзно. Я буквально на прошлой неделе смотрела одну забористую польскую короткометражку, где точно такой же приятной наружности медбрат пришёл на вызов к одинокой женщине с головной болью и свербёжкой между ног. Обследование завершилось тем, что деву красную разложили на диване с раздвинутыми бёдрами и голую, а вызванный медработник одним шальным движением, словно Брюс Всемогущий, сорвал со своего выразительного тела одежду и предстал перед шокированной «больной» в чём мать родила.
И там было на что посмотреть, уж поверьте: загорелая кожа, лёгкая поросль волос на груди, что блядской дорожкой уходила прямо в пах и сильные руки, кожа на которых буквально трещала от силы бицепсов и трицепсов. И это я молчу про стальной пресс и пресловутые кубики, которые так и манили прикоснуться к ним и чуть оцарапать ноготками, проверяя их на прочность.
А довершали образ крепкие ягодицы и сильные, жилистые ноги, между которыми гордо возвышался он — великолепный член.
Я даже сглотнула и облизнулась, вспоминая ту самую картинку и совмещая с той, что сейчас видела. Всё хорошо, только экранный Айболит был всё как я люблю — блондин. А этот подкачал и сверкал густой тёмной, почти чёрной шевелюрой. Да ещё и щетину недельную отрастил.
Не моё, конечно, но на безрыбье и рак — рыба.
— Здрасьте, — одёрнула я на себе халат и приосанилась, а Айболит резко ко мне повернулся, кинув на стол какой-то журнал. А затем принялся пристально меня рассматривать, одевая на свои, безусловно красивые руки, с длинными музыкальными пальцами латексные перчатки.
Ну, и глазищи! Аж мороз по коже. Чернючие, словно ночь.
— И вам не хворать, — уверенным бархатным баритоном проговорил доктор и вопросительно приподнял выразительные брови. — Ну, на что жалуетесь?
— Так, — взмахнула я руками, — с чего бы начать?
— С зубов начните.
— С чего, простите? — на секунду опешила я.
— С зубов, которые вам муж выставил.
— Какой ещё муж? — поперхнулась я, а затем и вовсе закашлялась.
— Какой? Ну, по всей видимости, любимый и родной, вот до такой степени, что вы на него за рукоприкладство даже заявление писать не будете, ибо масик просто перебрал и совершенно не со зла вам с кулака двинул по лицу. Я прав?
— Да нет у меня мужа! — я даже ногой топнула, а затем мысленно перекрестилась, думая, а может, ну его, этого супруга недоделанного. И трусы эти лжеволшебные тоже ну! Лучше одной быть, чем рядом с таким спутником по жизни мучиться.
— Герасимова, вы мне зубы не заговаривайте.
— Да куда уж мне? А с зубами у меня точно всё в порядке. Целы! Но с мужиками и правда не задалось. Сегодня вот, к примеру, чуть не изнасиловали.
— Кто? Всё тот же муж, который не муж?
— Да не муж он мне, Господи!
— Герасимова!
— Романова я.
— Так, Наталья Петровна?
— Снежана Денисовна.
— Учительница?
— А вы откуда знаете?
Айболит рассмеялся в голос, а затем потёр виски и переносицу, выражая тем самым неприкрытую усталость. И, боже мой, как
