Анечкой» она упомянула ещё дважды в других письмах, сухим деловым тоном человека, у которого возникла техническая неурядица, и пришлось её решать.
Семён в очередной раз оценил — как будто своего нового тела недостаточно, насколько плохо в этом мире быть ребёнком без родителей. И даже не обязательно без покровителей — Эмилия в одном из писем вскользь упоминала, что 'Машенькина мамка уже третий месяц выторговывает прибавку. Аж интересно, выторговала ли?
Городовой за углом. Участок на соседней улице. Отделение по охранению общественной безопасности и порядка в нескольких кварталах. И всем похер.
Точнее, Долгих, скорее всего, будет не всё равно,хотя и немного не в том смысле. Жандарм, если узнает про эту переписку, обрадуется по другой причине — ещё один рычаг давления на кого надо, плюс ниточка к Эмилии, плюс, возможно, выход на клиентов, потому что у «голубчика Карлюши» наверняка были и коллеги по увлечениям, а уж разговорить охранка сумеет…
А «мамки» и «Анечки» — их Долгих, скорее всего, даже не заметит. Это уровень околоточного надзирателя, а на околоточного на Мещанской, судя по тому, как долго это всё существует
, заложена своя статья расходов в бюджете предприятия.
— Вот такая херня, собачечка. — сказал Семён, глядя на стопку писем.
Помолчал. Подумал.
Отдавать письма Долгих? Скорее всего — да. Долгих просил документы, — это почти то же самое, плюс в письмах могут быть имена, которые пригодятся. Не отдавать? Тогда зачем тащил? Чтобы читать на сон грядущий? Сон, да…
Снилось ему что-то длинное и бессвязное, с коридорами, в одном из которых сидела женщина в платье с кружевами и перебирала в руках колоду конвертов, надписывая их поочерёдно почерком Эмилии; Семён во сне пытался вырвать у неё конверты, женщина смеялась и говорила, что Карлюша это не любит, Карлюша другое любит, у нас всё уже обговорено; Семён во сне пытался ей ответить, что этот урод уже сдох, а она смеялась всё громче и громче, пока смех не слился с трелью колокольчика во дворе.
Утро.
Окно. Серое, мокрое, мутное — нормальное петербургское утро. Семен позавтракал завалявшимся куском колбасы с подсохшим сыром — хлеба не было, да и ладно.
Бумаги, письма и конверт уложил в простенькую кожаную папку. Неспеша придал себе образ Антона Петровича Зимина. Можно выходить…хотя нет, деньги же…
Он разделил добычу на три части. Одну — тридцать рублей — в кошелёк, на текущие расходы. Вторую — сто рублей — в тайник под доской паркета у окна, который он обустроил в первый же день жизни здесь, очень уж его напрягало ходить со всеми сбережениями в кармане. Третью — самую большую, около ста сорока, решил припрятать получше. Куда только, здесь всё на виду… но лучшее укрытие — то, которое не ищут. Не под половицей, не за оторванными обоями, не под матрасом. Всё это обыщут, если серьезно займутся.
Взгляд упал на дверь. Обычная филенчатая дверь, крашенная масляной краской, с латунной ручкой-кнобом — круглой, выточенной на токарном станке. Такие ручки держались на длинном винте, проходящем сквозь полотно двери, с ответной частью с другой стороны. Семён присел, осмотрел ручку. Винт крепился изнутри комнаты — маленький шлиц под плоскую отвёртку. Ага.
Достал тонкую отмычку — в очередной раз сгодилась как импровизированная отвёртка. Семён вставил её в шлиц, нажал, повернул. Винт поддался, провернулся, и ручка разжалась на две половинки — одна осталась в ладони, другая повисла на двери с обратной стороны. Как и ожидалось, ручка имела внутреннюю полость, выборку под крепёжную втулку, и туда вполне могла поместиться свёрнутая трубкой пачка ассигнаций. Семён примерил — да, даже с запасом.Неочевидно, труднодоступно, требует инструмента для вскрытия. Самое оно.
Аккуратно свернув сто сорок рублей в тугую трубку, перетянул ниткой, чтобы не разворачивались, затолкал свёрток в полость ручки, глубоко, до упора. Потом приставил вторую половинку, затянул винт — с тем же усилием, с каким откручивал, возвращая старую, закрашенную резьбу. Провёл ногтем по шлицу, сдирая свежие заусенцы, потом потёр пальцем, припудрив пылью с пола. Теперь и под лупой не отличишь.
Вышел из дома в десять.
На Литейный шёл не петляя,
— Рано, — вновь только и сказал Долгих.
— Традиция уже, — сказал Семён.
— Проходите.
Внутри всё было так же, как в прошлый раз. Та же карта, те же папки, то же кислое осеннее освещение из окна. Единственное новшество — на столе стоял графин с чем-то, и этим чем-то, судя по запаху, была не минеральная вода.
— Коньяк, — пояснил Долгих, перехватив взгляд. — Хороший. Шустовский.
Он сел, жестом указал Семёну на стул напротив. Семён сел. Папку положил на стол.
— Рассказывайте.
— Два кристалла, — начал Семён. — Первый — на входной двери, прошёл с амулетом. Амулет отработал чисто, остаток как вы описывали — стал инертным, я его выбросил в Фонтанку по дороге. Второй кристалл — на кабинете. С ним получилось… креативнее.
— Подробнее.
Семён рассказал. Как он прошёл по коридору, как увидел кристалл на косяке кабинета, как прикинул, что в радиус срабатывания не вписывается. Как обошёл квартиру — гостиная, спальня, кухня. Как нашёл под матрасом пачку писем. Как долго стоял у двери кабинета, прикидывая варианты. Как в итоге полез через вентиляционную решётку из кухни — там короб был узкий, но проходимый, и вёл почти точно к противоположной стене кабинета, минуя кристалл на двери. Как выбил изнутри решётку с той стороны, как выбрался в кабинет с другого края, где сигнальный артефакт его уже не достал.
Долгих слушал. Ни разу не перебил. Курил, но реже обычного — вторая папироса за весь рассказ, а Семён говорил минут пятнадцать.
— Вентиляция, — сказал Долгих, когда Семён дошёл до решётки.
— Узкая, но прошёл.
— Я проверял планы квартиры. Вентиляционный короб по плану там не проходит. На плане, по крайней мере, его нет. Значит…
— Значит?
— Штейнберг был не глупее ни вас, ни меня. — Долгих сделал паузу. — Наш покойник, видимо, рассчитывал однажды бежать. И готовился. Только не успел.
— Не успел, — согласился Семён.
— Дальше.
Он рассказал про сейф. Про содержимое: папка и конверт
«Он знает, что ты не договариваешь», — нейтрально сообщил Шиза. — «Но он не знает, что именно».
— Содержимое папки?
— Бухгалтерия, разобрать не пытался.
— Правильно.
— Конверт — без надписи, был заклеен. Я вскрыл.
