работал для души, все больше по заданию. Ещё и на государство — совсем, знаете, не те ощущения. Но нет, сегодня только отдых.
Как раз по дороге, на Большой Морской, располагалась «Вена». Или, как её называли в определённых кругах, «старая Вена», отличая от «новой Вены» где-то на Малой Конюшенной — Семён точно не знал, не его территория. Ресторан литераторов, как он слышал. Там по вечерам собирались писатели, журналисты и их шлю… восторженные поклонница, да. Днём публика была попроще и поспокойнее, но все равно при деньгах. Цены, по отзывам, были кусачие, но не так, чтоб до смерти. До полусмерти. Кухня —классическая европейская, с легким акцентом традиционно русской, что бы это ни значило.
«Вена» так «Вена». Зимин — понаехавший, конечно, но в Петербурге он уже с полгода, торговые дела идут неплохо, отчего бы не зайти в приличный ресторан. Вполне соответствует образу.
Дверь открыл швейцар — огромный мужик в роскошном мундире и с седыми усищами и видом владельца не то, что этой забегаловки — всей улицы. Семён, проходя, коротко кивнул и сунул в огромную лапищу серебряный полтинник, швейцар в ответ приложил руку к козырьку.
Внутри царил полумрак, как и положено хорошему ресторану, — тёмные стены, паркет черного дерева, шоколадные скатерти, чуть приглушённый свет настольных ламп на каждом столе, огромные зеркала в бронзовых рамах на стенах, от которых рассеянный свет становился не ярче, а скорее глубже, насыщенней. Пахло хорошо прожаренным мясом, свежей выпечкой, корицей, приятным сигарным дымом и лёгкой ноткой алкоголя, вместе запахи и складывались в узнаваемый аромат хорошего ресторана. Стойка бара тоже впечатляла— длинная, полированная, с медными перилами; за стойкой — бармен в белой рубашке с чёрным галстуком; перед стойкой — несколько высоких табуретов, почти все свободны, потому что обеденное время, народ сидит за столами.
К нему незаметно подошёл метрдотель. Казалось бы, и характеристики — не чета простому обывателю, и навыки всякие интересные есть, да и просто профессия обязывает… но сухощавый, с острой бородкой, в чёрном фраке, с выправкой старого гвардейца и манерами почти благородными действительно смог подобраться незаметно. Чудеса.
— Обедать изволите? Один?
— Один. У окна, если можно. И чтоб потише, без оркестра.
— Оркестр будет исполнять вечером, сейчас у нас везде тихо. Прошу, сударь.
Столик оказался, действительно, хороший — у окна, с видом на Большую Морскую, чуть в стороне от прохода. Семён сел, удобно откинулся, повесил пальто и шляпу на крючок у стены. Меню лежало рядом — толстенькое, в бордовой коже, с тиснёной золотом надписью Wien.
Ну, посмотрим, что они тут употребляют.
Открыл. Посмотрел. Подавился желание тихонечко уйти.
Борщ — полтинник. Не двадцать копеек, как в не самом дешевом «Палкине», а более чем вдвое. Жаркое — семьдесят пять. Стерлядь — рубль сорок. Утка с яблоками — рубль шестьдесят. Отдельно — закуски, отдельно — хлеб, отдельно — вода. Вода! В меню отдельно вода — «сельтерская прусская — тридцать копеек стакан». Нет, в доиссекайные времена он, бывало, почитывал обзоры ресторанов и удивлялся тем альтернативно одарённых, что покупают бутылку воды по цене трех шаурм…шаурмей… втридорога, короче. А теперь, получается, сам в одном шаге от такого.
— Рекомендую, — мягко сказал возникший сбоку официант, — раки в пиве. Нынешним утром привезли, ещё живых. Свежее не бывает.
— А что ещё из горячего порекомендовать можете?
— Бифштекс «по-венски», со сливочным соусом и кашей из морковного пюре. Крайне интересное сочетание, необычное.
— Возьму и раков, и бифштекс. И вот этот… — Семён ткнул пальцем в меню, где значился «консоме по-венски с печёночными клёцками».
— Суп, раки, бифштекс, — повторил официант, записывая крохотным карандашиком в крохотную книжечку. — Напитки?
— Водки, рюмку. Морсу. И… — Семён помедлил, — и кофе после.
Коньяк был прикольный, отъевшийся и укрепленный системой организм легко справлялся с алкоголем, так что можно было и продолжать. Главное — не обзавестись новой привычкой.
— Сию минуту.
Официант исчез, будто его и не было, и вернулся с крошечной хрустальной рюмкой, на льду, с маленькой тарелочкой, на которой лежали две дольки солёного огурца, кусочек чёрного хлеба с салом и ложечка паюсной икры. Семён осушил рюмку залпом, не спеша покатал икру по рту, закусил хлебом с салом и огурцом.
А там и суп подошёл. В фарфоровой супнице — официант открыл крышку, и пар ударил по лицу, одуряюще пахнуло крепким бульоном. В океане этого плавали маленькие шарики теста, золотистые, с тоненькой корочкой, а внутри — мягкая паштетная начинка. Он медленно — чтобы как можно дольше не заканчивать, не возвращаться к этому конченому миру — продевал одну, тающую во рту клецку, отхлебнул бульон.
— Да. Хорошо жить —хорошо.
«Карл Маркс укоризненно на тебя смотрит из могилы».
— У Маркса, я уверен, тоже были моменты, когда он забывал про диалектический материализм. Это не считая того, что вряд ли он существовал в этом мире.
«Ошибаешься. В этом мире он не только существовал, но и зажег не хуже, чем в твоём. Во всяком случае, кровушки его адепты пролили не меньше. И своей, и чужой.»
Раков было навалено горой — в большой овальной тарелке лежали крупные тушки красного цвета, с ещё дымящимися клешнями, политые пивным соусом с укропом. Рядом — отдельная тарелочка с грубыми ломтями ржаного хлеба, отдельная — со сливочным маслом, опять же отдельная — с крупной белой солью. Семён брал рака за хвост, отрывал голову, вскрывал панцирь — пальцы у него были ловкие, Лёгкая Рука и здесь пригодилась, — вытаскивал нежнейшую мякоть, обмакивал в соус, клал на кусок чёрного хлеба с маслом и солью, и вдумчиво пережевывал. Тем более, нужно было оставить место под бифштекс. Много места.
Толстый кусок говяжьей вырезки, обжаренный так, что снаружи корочка, внутри розовый, с сочащимся мясным соком; под куском — ломтик поджаренного белого хлеба, пропитанный этим соком; сверху — ложка густого сливочного соуса с хреном; сбоку — горка сладкой моркови-пюре, и ещё сбоку — солёный огурчик (не для красоты, а по делу, чтобы добавить кислинки). В прошлой жизни он такого не ел. В этой жизни тоже впервые. И подозревал, что ничего лучшего просто не существует.
Над последним куском бифштекса он сидел минут пять, как над любимой книгой, которую не хочется дочитывать, чтобы не испытывать знакомое каждому разочарование, когда понимаешь что все, история окончена, дальше ничего не будет.
Последним аккордом был кофе. Чёрный,
