всем пожертвовала… А все-таки любопытно: правда ли, что человек воплощается на земле много раз, и в каждой следующей жизни искупает грехи предыдущей? Если так – то хреновая же ей предстоит будущая жизнь… Ничего, то когда еще будет – да и не с ней вовсе, а с кем-то другим, неведомым, который и родится-то, может, через пятьсот лет – чего об этом сейчас-то думать? Хотя так, конечно, лучше, чем сразу навсегда в ад, как учит христианство… Ну, это нет – сто раз ведь уже доказано: что угодно, только не христианство с его вечными муками, потому что глупо было бы – миллиарды лет жариться на сковородке за какой-то секундный порыв, за который не очень-то и отвечал в тот момент, если честно… А еще лучше – чтоб вообще ничего после смерти не было; в конце концов, мы все ведь умираем каждый день часов на восемь – и ничего. И, если там и правда ничего нет – ты об этом и не узнаешь… Хотя, конечно, похоже, что есть все-таки: все эти воспоминания о прошлых жизнях – у кого под гипнозом, а у кого и просто так… Нет, с ней, такого не бывало – не хватает еще! У нее, правда, есть другие воспоминания – тоже как сквозь пелену, будто не о своем… Ведь был у Ксении первый муж, инженер… И старший сын – Денис, они даже по скайпу иногда разговаривают, и Ксении странно слышать из уст этого седоусого, почти пятидесятилетнего моремана слово «мама» – она едва ли не морщится… А ведь она его до четырнадцати лет сама воспитывала, уроки с ним делала, а до того – в детский садик водила, буквы на вывесках показывала, а уж если болел! Сколько ночей не отходила от него, когда в жару лежал – казалось, случись с ним что – и… А вот надо же – как ластиком. Умом помнит – будто фильм, неинтересный и старый, смотрит – а из сердца совсем ушло… Действительно, на прошлую жизнь похоже… Когда родители развелись, Денис заканчивал восьмой класс и принципиально остался с отцом – как же, брошенный, преданный, несчастный папочка! А тот и рад стараться: вмиг настроил ребенка против преступной матери (не без помощи свекрови, конечно – ну, да та с первого дня на нее волком смотрела) – а сам-то что дал ей, чем осчастливил? После восьмого сын немедленно поступил в Нахимовское и только по воскресеньям дома бывал – чаще у отца, но и к ней заглядывал… Потом вырос – сразу училище Фрунзе (ей не до него тогда стало, что греха таить: у них с Леней как раз Ванечка родился) – да и во Владивосток служить отправили. С флота, правда, не ушел в перестройку, гнилым не оказался, как некоторые, все бури перенес – да только в Ленинград так и не вернулся уже… Чужой стал… Отрезанный ломоть – но и не пропал ведь! – а у нее зато Ванечка есть… Профессию себе выбрал настоящую, современную и, главное, мужскую, с высоким доходом – матери нет-нет, а подбросит деньжат или приятный дорогой подарок: «Тебе, мам, какие духи больше нравятся – от Шанель или от Диора?» – и сразу огромную бутылку тащит, не мелочится… Занимается компьютерными программами, сам их изобретает, делает сайты большим фирмам – такие умельцы сейчас нарасхват; семью создавать, правда, не спешит – так ведь это, может, и неплохо: лучше уж поздно жениться – да один раз. Ей тогда и к внукам можно будет привязываться без боязни, не страшиться, что завтра молодые разведутся, «бывшая» через год приведет детям другого папу с новой бабушкой в нагрузку – и до свидания…
Ксения почувствовала, что ее бедро и подвернутая рука затекают от долгого лежания на боку, и вынужденно перевернулась на спину, заботливо расправив простыню по нижней половине лица, потому что к атмосфере общей хирургической палаты принюхаться так и не удалось. Не мочой пахло, не лекарствами – страданием, вот чем. А к этому привыкать она не собиралась – хватит уже, отмучилась свое той далекой ночью в деревне Двуполье, когда вот так же лежала в полутьме на спине (только Ленчик рядом безмятежно посапывал, а не эти чужие тетки), мучительно вслушивалась в зловещие звуки и гадала: снаружи дома? Внутри? Внизу?! И сердце обрывалось и останавливалось, когда чудилось, что Рыжая там… Стоп, стоп, стоп! Сколько лет уже прошло – а все нет-нет, да и сворачивают на это мысли! Но ведь кончилось же – хорошо! И, в конце концов, если бы она тогда допустила слабость, растерялась – не было бы на свете Ванечки. Вот за что надо всегда хвататься, когда приходят такие воспоминания: она бы точно не решилась одна родить ребенка, опять бы взяла четвертной и побежала к Жанке в абортарий. Хорошо, что хоть Жанка, бывшая соседка, там работала медсестрой – других-то женщин, она сама видела, без всяких там уколов скоблили по две-три одновременно, потом пинком в коридор – и иди себе по стеночке… А ее, спящую, на каталке вывозили и клали на кушетку в бельевой, пока очухивалась. Просыпалась бодрая, с Жанкой в сестринской пили кофе – и, как у той рабочий день заканчивался, вместе ехали домой в автобусе и по дороге травили анекдоты про мужиков… Вот и Ваню пришлось бы так же… Так что – теперь ей жалеть об этом прикажете? Кошмары по ночам видеть? Может, еще к попу сходить и рассказать, как что было? А он пойдет и доложит по начальству, не поповскому – другому, настоящему… И кто от этого выиграет? Правильно, только поп, потому что премию, поди, получит…
Ксения повернулась на другой бок, со злостью ударила кулаком комковатую подушку, но сон даже и не думал приближаться к ее страдальческому ложу. Теперь перед ней вместо бесстрастной бежевой стенки была чужая койка через проход, а на койке тяжело вздыхала тоже бессонная женщина. Та несколько раз протягивала руку на тумбочку, осторожно стаскивала оттуда стакан с водой и, чуть приподняв голову, делала несколько глотков. Осторожно-то осторожно – а все равно звякала в стакане ложка, подрагивала хромая тумбочка, передавая тряску и на Ксеньину кровать, к которой была намертво притиснута – и все эти вместе взятые мелочи тоже не добавляли сонливости. Она опять крутанулась на сто восемьдесят градусов, предпочтя уже немножко знакомую стенку физиологии посторонней безразличной тетки. Нужно не бередить старые раны, а думать о хорошем, приятном,
