— Да, он лопнул! — воскликнул, тем временем, один из зрителей, к которому попал несчастный мячик. Он хотел бросить его Борьке на следующую подачу, но вместо этого поднял шарик вверх и показывал всем образовавшуюся черную трещинку.
— Это нечестно, — заблеял неожиданно злосчастный чемпион, — нельзя засчитывать очко, я бы взял его, если бы он не треснул.
Однако судья был неумолим и открыл цифру четыре.
К удивлению Робы, его состояние упругой невесомости не проходило, а реакция на серьезно замедлившиеся перемещения была безупречной. Счет стал сначала равным: десять — десять, а затем двумя следующими резкими ударами Борька был добит безжалостно и жестоко.
Теперь уже все присутствующие толпились вокруг их крайнего стола. Воцарилась необычайная тишина, прерываемая лишь сухим стуком теннисного шарика и приглушенными ударами по нему каучуковыми накладками ракеток. Прервалась игра даже на двух остальных столах, а игроки и судьи также превратились в обычных зевак. Именно, зевак, ибо то, что происходило за третьим столом, заставляло всех лишь открывать широко рты в немом изумлении и молча.
В таком вот напряженном молчании Роба взял обе оставшиеся партии с сухим счетом, буквально оплевав позором, в прошлом непобедимого чемпиона. Справедливости ради, следует отметить, что в третьей партии Борька напоминал своим видом и движениями киношного зомби и сопротивления почти не оказывал.
Но, черт побери! Коварная Наташка, вместо восторга, которого Роба справедливо ожидал после этой победы, строптиво поджала губки и в окружении подружек величественно прошествовала к выходу. Более того, судя по выражению ее лица и губ, она презрительно фыркнула в сторону горделиво приосанившегося победителя, а на уныло сгорбившегося Пин-Пона посмотрела с явной жалостью и состраданием.
Этим Роба был полностью уничтожен. Он положил ракетку на стол и, не дожидаясь поздравлений, направился к дверям.
— Ну, ты и дал! Ну, молоток! — спорторг в восторге всклокочил свои вихры. Он едва поспевал за ним, и тянулся, чтобы поощрительно потрепать Робу по плечу.
— Пустяки! Просто Пин-Пон не в форме, — бросил ему победитель на ходу, но звуки его голоса были какими-то отрывистыми, похожими на кваканье лягушки.
— Чего? — не понял вихрастый.
Роба и сам удивился своей речи. Он-то понимал, что говорит, но слова передавались какими-то иными непонятными быстро квакающими звуками.
— Со мной все же что-то неладно, — решил он и заспешил на улицу, продираясь сквозь восторженно гудящую толпу. Спорторг мгновенно остался позади, Роба уже был в конце лестницы на первом этаже. По пути он чуть не сбил с ног свою классную руководительницу Эмилию Нестеровну.
— Куда ты несешься, как на пожар, — она придержала его рукой, — ты что — старшего по возрасту человека пропустить не можешь? Где твое воспитание Далетин?
Да, такая у Робы была интересная фамилия. И хорошо. К ней трудно было присобачить какую-нибудь кличку. Другим везло меньше — иногда такие хлесткие прозвища рождались от иных фамилий. Сами по себе. Причем, большей частью, обидные.
— Извините, Эмилия Несторовна, — Роба остановился, — домой спешу, задержался на соревнованиях.
— Что ты тарахтишь, — не поняла учительница, — ты что — нормально ответить не можешь?
Роба не на шутку испугался, он понял, что с его разговорной речью произошло нечто непонятное. Опустив голову, подросток размышлял, как настроить язык, выпускающий пулеметные очереди звуков, вместо слов.
— Ну, отвечай же! — настаивала Эмнеста (так между собой называли ее подопечные), — может, хоть извинишься за свой толчок — я ведь могла и упасть…
— Из-ви-ни-те, — очень медленно, по слогам и неимоверно их растягивая, — с трудом выдавил Роба.
Это Эмнеста поняла, однако сразу же прицепилась по другому поводу.
— Что у тебя с голосом, Далетин? Может, ты заболел? Как-то странно говоришь… Или ты специально надо мной издеваешься?
Она явно сегодня была не в духе и могла привязаться к любому слову. А, придравшись, доводила ученика до слез и покаяний. Эту ее особенность все прекрасно знали, и в такие моменты старались проскочить мимо строптивой Эмнесты. Как хороший милиционер способен прицепиться даже к бездушному и бессловесному телеграфному столбу, так и эта строгая классная дама могла придраться к чему угодно. К внешнему виду, к выражению лица, к обычным телодвижениям… И даже к молчанию уставившегося в пол Робы.
— Отвечай, Далетин! — менторский тон постепенно перетекал в истерический, — где тебя хамить научили? Уж не в нашей ли школе? Я давно не видела твоих родителей…
— Эмилия Несторовна! — положение спас молодой преподаватель рисования, свесивший голову со второго этажа, — вас директор ищет. Просил срочно к нему зайти.
— Жди меня здесь! — приказала учительница и ткнула пальцем вниз, отмечая, где ее должны дожидаться, — я с тобой еще не закончила…
— Жди… Как же… — скаламбурил про себя Роба и, конечно, дал стрекача, лишь только Эмнеста поднялась на второй этаж.
— Куда идти? — Роба пока не находил ответа на этот простой, казалось бы, вопрос.
Он видел, что охватившее его внезапно состояние удивительного ускорения, не прошло. Движения так и остались очень быстрыми и резкими. Будто кто-то вставил в него заводной ключик, как в игрушку и провернул на несколько оборотов. Это же касалось и речи — слова извергались из Робы скороговоркой. Будто в старинном проигрывателе, каких сейчас уже нет, долгоиграющую пластинку на 33 оборота в минуту по ошибке запустили на семьдесят восемь оборотов. У робиных родителей когда-то была радиола для проигрывания таких виниловых пластинок, но она давно уже заняла место в гараже среди разных старых вещей. Хозяйственный пА редко что выбрасывал на помойку, утверждая — в жизни может все пригодиться.
Однако следовало что-то решать. Пойти сейчас домой? Мать испугается до смерти его состояния. Вызовет сразу «скорую». И запихнут Робу в больницу, которую он ненавидел с той детской поры, когда в этом здании, пропахшем лекарствами, у него впервые взяли кровь из пальца. Было и больно и страшно, хотя мА, прижав к себе, гладила его по головке, стараясь отвлечь внимание от острой блестящей штучки, внезапно уколовший его в палец. А в больнице сразу начнут разные обследования и там уже пальцем не обойдешься. Пойти к приятелю? Тоже не выход. Все равно домой придется возвращаться, только приятеля напугаешь своим видом.
— Отсижусь-ка пока возле катакомбы, — решил Роба, может через некоторое время и пройдет эта моя напасть.
Катакомбой все школьники называли место возле школьного забора, метрах в ста от здания школы. Там был небольшой овражек, заросший по краям колючим шиповником. Через него с трудом можно было продраться вниз, на округлое дно большой ямы. Сюда ходили покуривать тайком старшеклассники, а малышню, к коим относился пока и Роба, старались в это потайное место не допускать. Сегодня занятия уже давно закончились и в яме никого не должно было быть. Но главное заключалось не в тайной курилке. Катакомбой это место прозвали, потому что там находился всамделишный вход в старинные подземелья. Этот вход находился в стене ямы, почти у самого его дна. Точнее, там находился массивный деревянный квадратный люк, закрытый двумя толстыми ржавыми железными полосами. Полосы перекрывали люк крест-накрест, а их концы были намертво приварены к металлическим балкам, лежавшим в верхней и нижней части люка. А уж за люком и был вход в подземелья, которые, как рассказывали, тянулись под городом на целые километры. В том числе такие потайные подземные помещения находились и под самой школой…
