казаки Бурмистрова не подведут, то почему бы и нет? Мне дают войска, плюс броневики, так если к ним прибавить казаков… Черт, надо бы узнать, сколько войск дают, а то, если там батальон, будет кисло мне».
После совещания меня пригласил к себе Сталин. Долго… нет, не ругался, но возмущался, что я вляпался не в свое дело. На мой вопрос:
– А какое у меня дело, товарищ Сталин?
Произнес:
– Есть мнение, что ви гораздо нужнее в Москве!
О как! Чье мнение и кому нужнее?
– Виноват, товарищ Сталин, но я как-то не выбирал себе задание.
– Да я знаю. Ви каким-то чудесным образом сумели перетянуть на нашу сторону казаков, вот вам и поручили командование этим сводным отрядом.
– Да я никого не перетягивал, – решил объясниться я, – люди, как и большинство таких же, как они, просто были оболванены и запутались. Они не хотят убивать простых граждан, поэтому и решились на переход.
– Посмотрим, насколько хватит их преданности народу. Вот проявят себя в боях, там и видно будет.
– Именно так и будет, товарищ Сталин. Но вы ведь не за этим хотели меня видеть? – решился я.
– Да, не за этим… – Коба опять взял свою знаменитую паузу, словно проговаривал про себя заранее то, что хотел озвучить. – Скажите, товарищ Воронцов, мне кажется или ви что-то мне не рассказали о моих товарищах по партии?
– О ком именно, товарищ Сталин? Конечно, я мог что-то упустить, но я исправлюсь. Задавайте наводящие вопросы, и я обязательно вспомню.
– Нас интересуют товарищи Каменев и Зиновьев.
Ха-ха, уже сейчас они его беспокоят. Я-то, выкладывая ему информацию еще в прошлом году, упоминал их в общем контексте, говоря о том, что многие, кто встанет поперек в будущем, сейчас пока нужны, но не уточнял.
– Я знаю, что товарищ Каменев будет очень стараться, чтобы ликвидировать ВЧК, а эта служба еще очень нужна. Дойдет до того, что он протащит через Политбюро вопрос о расформировании этой организации в тот самый момент, когда товарища Дзержинского не будет рядом. Феликс Эдмундович явно не дал бы так просто развалить начатое им дело, но был в командировке и не смог воспрепятствовать. Повторюсь, организация очень нужна, и нет смысла ее ликвидировать. Люди только набираются опыта, обучаются прямо на ходу, а партия хочет все испортить…
– Наверное, партии было виднее… – встрепенулся Сталин.
– Товарищ Сталин, извините, но иногда, точнее, чаще всего, на месте виднее, что и как. Но это не мое дело. Я считаю так, что эти двое, как и некоторые другие, в будущем будут мешать, пока же у меня нет информации об их деяниях. Я вот рискнул однажды, во Франции, так вы меня отругали за товарища Лейбу, а между тем через двадцать лет вы будете стремиться убрать его любым способом. А уж просто мешать вам он начал бы буквально сразу после революции. Такая уж у него натура и совсем другие цели. Так вот, я рискнул, убрал эту, несомненно, весомую фигуру с доски, но, как известно лишь мне одному, в этом мире события развиваются гораздо лучше, чем в моем мире. Там и крови было больше, и война была проиграна, да и Гражданская растянулась на очень долгий срок, а за это лишнее время и народа погибло куда как больше. Как по мне, то следовало бы направить всю эту кипучую энергию партийцев в мирное русло, пусть занимаются гражданским сектором, экономику восстанавливают, я же давал выкладки и по торговле лесом, и по месторождениям на Кольском полуострове. Пусть работают, а уж с армией справятся и без них.
– Я понял тебя… – Сталин докурил папиросу и, затушив, взглянул стальным взглядом на меня. – Скажи, а какой государственный строй устроил бы лично тебя, Николай? Именно тебя, как выходца из мира, где прошло уже сто лет со дня свержения монархии. Ты рассказывал, что у вас там – капитализм, но людям, в большинстве своем, он не нравится. Так чего хотел бы лично ты? – И он ткнул в мою сторону скрюченной левой рукой. Какой хитрый вопрос… Какая разница, что хочу я? Я – никто в масштабах страны, зачем он спрашивает? Нужно быть осторожнее с этим.
– Меня вполне устраивает социализм, но как мне кажется, в любом деле главное – это не перегибать. Все хорошо в меру, даже наркотики в микроскопических дозах вполне могут оказаться лекарством, а переборщишь – и в гроб. Сложно все это, товарищ Сталин, – подвел я итог, – да и не политик я. Конечно, я могу вам сделать отдельную выкладку по лично моим предпочтениям, да только толку с этого? Это будет лишь мое видение, а не общепризнанное.
– Знаешь, любой строй, каким бы замечательным он ни был, всегда устраивает лишь какую-то часть общества. Невозможно создать что-то такое, что понравится абсолютно всем. Аксиома. Нужен компромисс, а люди воспримут тот или иной строй лишь тогда, когда увидят улучшение их личной жизни, только так.
– Вы, как всегда, правы, товарищ Сталин, – кивнул я, соглашаясь. Говорю человеку то, что он хочет слышать? Ну да, а как еще?
Проговорив с лучшим другом всех советских детей еще около получаса, я наконец был отпущен домой, собираться в долгую дорогу. Дома ждали проводы, полные слез, аж убежать захотелось, и разборки с Ванькой.
– Я сказал, ты не едешь! – жестко взяв за грудки Малого, ругался я. – Точка!
Мой молодой друг, а также напарник, сопротивлялся как баран, лбом в стену уперся. Поправился он, видите ли, да мне плевать, поправился и хорошо, а на дело не возьму. У него вон жена молодая, а он опять в драку лезет.
– Ворон…
– Не причитай, знаешь ведь, что не люблю! Тебе, дураку, жить дают, радуйся, забыл, о чем я рассказывал? Знаешь, сколько еще погибнет в этой бессмысленной бойне?
– Коль, но я не могу так, меня крутит всего, я же солдат!
– Мальчишка ты, а не солдат! – Ругань всегда выводила меня из себя, особенно когда это разборки с близкими.
– Ты ж меня старше всего на три года… – вскинулся Малой.
– И на целую жизнь! Если забыл, – я ткнул пальцем едва ли не в глаз Ивану.
– Это в другой жизни было, не считается.
– Благодаря этой другой жизни, мы все пока живы еще, – фыркнул я и тут же ехидно добавил: – Не благодари!
– Ты до комбрига дорос уже, а я…
– Ванька, твою в транспорт, ты завидуешь, что ли?
Малой отворачивается, неприятно, когда тебя поймали на зависти.
– Мне Деникин шепнул по секрету, ты теперь вместо меня станешь, считай, звание капитана у тебя уже в
