небо, тихо продолжил раскольник. – Думаю, разрешит тебе на месяцок остаться. Заодно и веру нашу, истинную, узнаешь, может – и чего для себя решишь.
- Поживу, что ж, - Громов пожал плечами. – Только вот денег у меня нет.
- О том не беспокойся, - пренебрежительно отмахнулся Фелофей, - Ты меня от белы спас… и спасаешь – потом моя очередь. Нешто я тебе не помогу? Так не по-людски как-то.
- А вдруг не разрешит этот ваш отче?
- С чего б ему не разрешить? – старовер хмыкнул в бороду и хитро прищурился. – Коли ты ему скажешь: мол, хочу веру древнюю да истинную изведать. Как родного примет!
- Ага, - догадался молодой человек. – Значит, именно так и надо сказать. Хорошо, ладно.
- Еще скажи и другое… - Фелофей почмокал губами. - То есть, не скажи. Про него не скажи, - он кивнул на возчика, - Про Апраксу. Мол, мужик нас просто подвез какой-то… обозник. А что за мужик – один Господь ведает. Эй, Апракса – в жальнике нас выпустишь, и езжай себе обратно…
- А сестрица?!
- Там же, в жальнике, ее и пождешь – я скажу, чтоб пришла в тайности.
- Не боишься, что увезу? – хмуро бросил Леонтьев.
- Она сама с тобой не пойдет, - уверенно кивнув, старовер пригладил бороду. – В греховный-то мир. Забыл, как у нас девок воспитывают?
- Да-а, - согласно протянул Апракса. – В этом ты прав, не пойдет. Дак, хоть одним глазком поглядеть да словцом перемолвиться. Поехали к жальнику!
Жальник – или священная роща – располагался на крутояре, с которого хорошо просматривалась лежащая верстах в трех, у реки, деревня – добротные бревенчатые дома, крытые дранкою, изгороди, амбары. Селенье казалось большим – Андрей навскидку насчитал больше десятка дворов, вот только церкви не имелось – оно и понятно, староверы – какая церковь? Разве что часовенка, а лучше – молельный дом. По реке, к деревне, ехал на волокушах-смычках какой-то мужик.
- Ну, прощевай, Апракса, - тяжело поднявшись с саней, Фелофей с помощью Громова выбрался на кручу, закричал, замахал рукою.
Мужичок, услыхав, придержал лошаденку, повернул…
- Ну, мы пошли, - раскольник оперся о плечо Андрея. – А ты тут будь. Жди.
- Пожду, - сплюнув, кивнул карел. – Удачи вам.
- И тебе не хворать. Прощевай.
- Прощайте. С тобой-то. Андрей Андреич, может, еще и свидимся.
- Свидимся, - обняв обозника, улыбнулся капитан-командор. – Жизнь-то длинная – почему бы и нет?
Распрощавшись, Громов и Фелофей зашагали к реке. Тоесть, заковыляли, на правую ногу старовер по прежнему едва мог ступить, хорошо, мужичок быстро подъехал, да к тому же оказался знакомым, из соседней – русской - деревни.
- Оп-па! Никак Фелофей?!
- Здоров, Степан! – улыбнулся раскольник. – Как раз к вам еду – за новым хомутом. Добрые у вас хомуты делают и деньгу не ломят. Господи! Что у тя с ногой-то?
- Да подвернул.
- На охоте, небось?
- Не, на посад Тихвинский ездил. А вот дружок мой - Ондрей.
- А я – Степан Макаров, - сняв шапку, крестьянин дружелюбно улыбнулся Громову.
- Ну, будем знакомы, - протянул руку капитан-командор.
И вновь заскрипел под полозьями снег, только уже, кажется, как-то радостнее, веселее – наверное, потому, что уже близко был дом… Дом… для Фелофея – конечно, а вот для Громова?
Старец Амвросий – святый отче, как его почтительно именовали все – оказался кряжистым жилистым стариком, широким в плечах и в молодости, верно, необыкновенно сильным, впрочем, силу свою он сохранил и сейчас, посматривая на гостя бесцветными, глубоко посаженными глазами из-под седых кустистых бровей. Белая борода старца была такой длинной, что казалось приклеенной, ненастоящей, словно у Деда Мороза с детского утренника, однако смотрел старик весьма подозрительно, жестко, хотя слова говорил ласковые, добрые:
- Ах, вон оно, что мил человеце! Значит – веру нашу надумал принять?
- Посмотреть сперва, понять, - твердо отозвался Громов. – Без понятия-то – какая ж вера?
- То верно, - Амвросий улыбнулся в бороду. – Так. Так откель ты? Из Тихвина?
- Нет, святый отче - из дальних земель. В воске царевом служил, потому ранен был, сейчас вот – в отставке. Ни кола, ни двора, ни жалованья.
Старец неожиданно подхватил стоявший у стола посох и с силою пристукнул им об пол:
- О то так! Кто диаволу служит, тому Господь ничего и не даст! Токмо истинная вера, благочестие древнее, Господу Богу люба. На посаде знаешь кого?
- Нет. А вот в Петербурге – многих. Там и служил.
- А почто сюды подался?
- За благочестием, - привстав, поклонился Андрей. – Хотел сперва в Олонец или Мясный Бор, да вот пристатилось в Озерево – вот и подумалось, тут благочестья не меньше.
- Не меньше, не меньше, - Амвросий прислонил посох к стене и, чуть подумав, молвил:
- Инда тако тому и быти – не гнать же тебя? Поживешь пока тут, в мирской, работать с нашими будешь, где укажу… Тут же покуда и обедать будешь – с нашими те пока невмочь. Василина, книжница, тебе обычаи наши расскажет, чтоб ненароком не опоганил чего.
- Благодарствую, - встав, Громов отвесил низкий поклон и приложил руки к сердцу. – От всей души.
- О душе-то после говорить будем, когда крещение примешь, - старец поднялся на ноги и, подойдя к порогу, оглянулся. – Живи. Но, ведай – проверять тебя еще будем!
- Оно понятно.
- А посейчас самое главное – обычаи наши не нарушь. Велю еду принесть – поснидаешь, а потом прилет Василина. Просветит.
Накинув на плечи волчий тулуп, Амвросий ушел, не прощаясь, тяжело прошагал по крыльцу.
Гость, наконец, осмотрелся, чего никак не мог сделать под пристальным взглядом старца. Довольно просторная горница, чисто выскобленный пол, сажа на стропилах и в углах – печь, естественно, топилась по черному. Окно довольно большое – со слюдой! – так что сейчас света в избе вполне хватало, вечерами же жгли в большом поставце лучины. Мебель скудноватая – узкие, лавки вдоль стен, длинный покатый сундук – на таком не поспишь да толком и не присядешь, основательно сколоченный из толстенных досок стол, полки с немудреной посудой, в углу – простенькая иконка Божьей Матери - список с Одигитрии Тихвинской, весьма почитаемой и староверами. В углу, за
