глазки блестят – одно это и видно, темновато кругом – вечер.
Громов повел плечом:
- Ну, расскажу, что ж. А что ты хочешь услышать-то?
- Все! – выдохнула в ответ Онфиса. – Мы ж с ним и не поговорили почти… охали-ахали, вспоминали. Да и мало у меня времени было, чтоб обо всем расспросить. Ой, как он рад был увидеться… И я – рада. Хоть это и грех.
- Какой же грех родного человека увидеть? – усмехнулся Андрей. – У нас, кстати, и сейчас времени не так уж и много, так что спрашивай, слушай…
Капитан-командор рассказал об Апраксе Леонтьеве все, что знал, а знал он не так уж и много, впрочем, вполне достаточно, чтобы удовлетворить любопытство этой деревенской девчонки. Та только ахала:
- Изба у него на посаде Тихвинском? За солью ездил? Торговыми делами занялся? А жена, детишки – он ведь мне так про них и не рассказал, хоть я и спрашивала. Неужто, так бобылем и живет?
- Ну, не совсем так, - Громов на секунду замялся. – Женщин есть у него, хорошая женщина, красивая и умная, правда – вдовица…
- Это ничего, что вдовица – лишь бы хорошая… Ах. Вейно… - дальше девушка вновь перешла на своя язык, что-то сказала… Вейно ответил, взял Онфису за руку…
- Вижу, вы друг с дружкой дружитесь! – весело рассмеялся Андрей. – Ну-ну, не смущайтеся – дело молодое, хорошее. Никакой не грех!
- Ага… старица Василина так не думает.
- А причем тут Василина, Онфиса? Это ж ваши дела.
- Я в доме ее живу… - девушка тяжко вздохнула, и Вейно нежно погладил ее по руке.
- А, в доме… Поня-атно, - Громов пригладил мокрые после бани волосы – никогда не любил шапки носить, всякие там дурацкие бейсболочки, кепочки - вот и сейчас держал треух в руке. – Сочувствую. Василина – женщина суровая, не забалуешь. Она, кстати, одна, без семьи живет?
- Одна… Бобылкою. А мы все – девы – у нее в прислужницах, - шепотом призналась Онфиса. – Не разгибая спины: летом – огород, сенокосы, страда, зимой половики ткем, дрова заготовляем, таскаем воду. Кажный вечер молимся, иногда и до полночи, а бывает – и до утра.
- Да уж, - капитан-командор покачал головою. – Веселуха! А хотите, про наш побег расскажу, а то ведь слухи-то, верно, по деревне ходят, а вы, молодежь, ничего не знаете.
- Про побег?! – девчушка сверкнула глазами. – Ой, хотим, конечно!
Вот тут Андрей рассказал – о грустном и страшном! – красиво, с прибаутками – потом как-то незаметно на пиратов перескочил, на корабли, на дальние страны…
Подростки стояли, раскрыв рты – никогда раньше ничего подобного не слыхали!
- Ой! Ха-ха! – не стесняясь, смеялась Онфиса. – Неужто, бывает тако?
- Да уж, бывает.
Подростки снова заговорили по-карельски. Потом Онфиса так же быстро перешла на русский:
- Да, думаю, можно позвать, да. Андрей Андреич! Знаю что грех, да… мы тут с девами, да парнями, собираемся иногда посидеть – летом за жальников, зимой – здесь, в пилевне. Просто болтаем, смеемся… Потом, конечно, поклоны кладем, молимся… Так ты б не заглянул к нам – рассказал бы про страны дальние?
- А чего б и не заглянуть? – хохотнул Громов. – У вас тут молодежный клуб, я так понимаю? Все правильно – подальше от взрослых завистливых глаз. Чай, святый отче или книжница Василина прознают – не поздоровиться никому.
- Так, Андрей Андреич – придешь? Хоть и грез то великий…
Молодой человек едва не рассмеялся в голос:
- Ну, так и быть, что с вами делать? Зовите – приду.
«Молодежный клуб» в старой пилевне работал не часто, обычно – по заветным или, как их еще называли – обетным – праздникам в честь возведения какого-нибудь обетного – оберегающего – креста. Целых четыре таких креста имелось вблизи деревни, их воздвиженье и праздновали. Взрослые степенные мужики молились, ходили в баню, женщинам же даже дозволялось улыбаться, а вот насчет спиртного никому – ни-ни. Хотя, бражку, конечно, ставили – в тайне от старца Амвросия и Василины, так же, тайно, и потребляли – и в такое-то время совсем не до молодежи было.
Заветы заветами, вера верой – а жизнь, есть жизнь. А без веселья, без радости, да пустьи без браги - это не жизнь, а сплошные затянувшиеся похороны, поминки по веселым песням.
Так оно везде – и у раскольников-староверов – тоже. Жизнь есть жизнь, и чтоб молодежь стаями не собиралась, да не веселилась – такого просто не может быть!
А веке в девятнадцатом, в двадцатом, поехали по староверческим деревням ученые люди – профессора со студентами. Обычаями интересовались, записывали – всякие там песни, сказки… а вот как дело доходило до тостов…
- Да что вы, господа хорошие – мы ж не пьем! – дыша в сторону трехнедельным перегаром, вешали лапшу местные мужики.
- Совсем-совсем?
- Совсем. Вера у нас такая, обычаи.
- Ай, какой хороший обычай. Против пьянства!
- И молодежь у нас хорошая – не шалит.
- Ай-ай-ай, как славно-то! Чистая, неиспорченная городскими соблазнами, молодежь, добродетельное население…
Записывали господа профессора-студенты все в свои блокнотики, от усердия перья-ручки ломали, а мужикам что ж – мели Емеля, твоя неделя! Что хочешь, можно наговорить – все проканает за правду. А после глядишь – и диссертация готова. Лапша дальше, по другим ушам, гулеванить пошла.
Вот и в Озереве случился обетный праздник в честь чудотворного – у Лошадиного урочища – креста. Все мужики туда, в урочище, с утра и двинулись – прибраться, вычистить снежок, благо денек выдался пасмурный, теплый.
А молодежь, улучив момент – на пилевню. И Громов с ними – рассказывал байки во всех красках, парни с девками от хохота валялись да икали. Про такое дело кое-кто тоже узнал – сосед Андрея, артельщик Федор, как-то ближе к вечеру заявился. Не так просто пришел, а якобы – по работе, с хомутом под мышкою.
Капитан-командор встретил гостя приветливо, наплевав на запреты, пригласил за стол.
- Да, посижу, - с неожиданной охотою согласился гость. – Грешным делом, люблю поговорить с человеком новым. Слыхал, ты, Андрей Андреич, с торговыми делами знаком?
- Немного, - молодой человек скромно потупился. – Вообще-то, я по военному делу больше, по морскому даже.
- Вот-вот, ты ж моряк, я от ребят
