печкой – набитые соломой матрасы, на них, верно, и спали, разложив на полу – никаких полатей не было.
Осмотрев горницу, молодой человек подошел к окну. Деревня казалась застроенной весьма беспорядочно, без всяких прямых улиц и тщательно спланированных площадей – избы ставили, где хотели, дома все были большими –несколько строений под одной общей крышею, амбары и риги с гумном маячили у околицы, на берегу реки – что тоже было хорошо видно – притулились рядком бани.
Зевнув, Громов подошел к сундуку, заглянул… Как раз в этом момент в дверь осторожно постучали и, не дожидаясь ответа, вошли. То есть – вошел: ребенок, белоголовый мальчик лет десяти, с крынкой молока и краюхой хлеба. Одет был просто – заправленные в онучи с постолами порты, подпоясанная узеньким кушаком рубаха, поверх – зипунок, волосы аккуратненько – под горшок – стрижены.
Поклонясь, парнишка поставил все на стол и, ни слова не говоря, вышел. Даже глаза не поднял, на гостя с любопытством не посмотрел. Неужто, не хотелось? Да хотелось, наверное, просто нельзя было – такие уж у них, у староверов обычаи… Ага! Вот снова вошел, поклонился, тупо глядя под ноги. Поставил ан стол глиняную миску с пленной кашею, рядом положил деревянную ложку.
- Спасибо, - поблагодарил Андрей. – Тебя как звать-то?
Вместо ответа отрок опять поклонился и – все так же, молчком – вышел.
- Ну… не хочешь – не говори, - пожав плечами, капитан-командор отломал краюшку ржаного хлеба – пахучего, мягкого, с хрустящею золотистой корочкой. Видать, только что, с утра испекли. Ну и хлеб! Не хлеб – загляденье, не то, что сейчас в России пекут -одним куском наешься, да и съешь с удовольствием, не торопясь, да еще - запивая холодненьким молочком, да с кашею… Такой хлеб можно и без мяса есть – не похудеешь!
- Спаси Господь тя, человече!
Громов вздрогнул, оторвался от крынки, кивнув вошедшей в избу средних лет женщине – высокой, тощей, с вытянутым постным лицом преподавательницы с кафедры научного коммунизма, по каким-то непонятным причинам вдруг обрядившейся в посконную рубаху и глухой домотканный сарафан – «китайку», шитую из сукна той самой неброской расцветки, что носили советские школьницы – такая… черновато-коричневая… ужас! Поверх сарафана с оловянными пуговицами была надета черная шерстяная кофта, голову покрывал черный платок.
- Э-э… здравствуйте… - приподнялся Громов.
- Там, на лавке, и сиди, - усевшись к окну, тихо попросила вошедшая. – Я – Василина, книжница.
- А я – Андрей Андреич…
- Знаю, - книжница сухо поджала губы. – Святый отче про тебя все сказал. А сам ты нынче ничего не говори – слушай. Я расскажу, а что непонятно, ты потом спросишь.
- Ага!
Василина поморщилась:
- Я же наказывала – не говорить… Ладно. Слушай про наши обычаи – ты, хоть пока и мирской, одначе, должен их блюсть. Буде кто в гости тебя позовет, в свою избу – хоть и не должны бы, а все ж – не вздумай креститься в той избе, то для хозяев – грех. Еще грехи – коли нарушишь заповеди Божьи, коли будешь богохульничать, браниться, святого отче не слушать – за то накажем, сперва епитимью - поклоны, молитвы, потом… Еще грех – посты не соблюдать – а постимся мы, окромя главных постов, еще и по средам, пятницам, понедельникам, вот и ныне у тебя на столе - пища постная, одначе – есть и молоко, ты все ж мирской пока. Миска и ложка эти – твои, никому их не давай, сам мой, отдельно храни. В избах на посиделки собираться – грех, громко хохотать – диавола тешить, тако же и песни мирские петь, гулять дозволено токмо в ряд – парни в ряд, потом девы – в ряд тако же, гадания, игрища, качели – греховны, одежды чужеземные носить – страшный грех… - книжница строго посмотрела на костюм Громова. - Тебе принесут одежку, а эту, диавольскую – сожжем…
- Ничего себе - сожжем! Четыреста рублей, между прочим.
- Громко кричать, разговаривать – грех, - немедленно отреагировала Василина. - За то тебе – епитимья – сто поклонов на ночь, с молитвою, седни же и сотворишь. Что умолк? Спросить чего хочешь? Спрашивай, пока разрешено.
Василина очень хорошо говорила по-русски, но все же, все же чувствовался какой-то акцент – шипящие растягивала, двоила согласные - «каш-ша», «епить-тимья» - звук «р» выговаривала как-то уж слишком твердо, как финны, по всему чувствовалось - русский для нее – не родной, что и понятно – карелы.
Как и историк, Андрей смутно припоминал, что карельские земли после Столбовского мира в 1618 году отошли к Швеции, шведы там стали вводить лютеранство, усилили подати – вот и подались карелы в Россию. Не все, но многие. Язык сохранили свой, но вот даже здесь, на отшибе, русский многие знали – от своих сотоварищей, кроме карельских и вепсских, вокруг и русских староверческих деревень имелось с избытком. А братья по вере – друзья, с ним даже и породниться не грех, можно.
- Одежку тебе принесут, - книжница оглянулась в дверях. – Вечером я зайду – книги богоспасаемые почитаю, а на той неделе, Бог даст, работать со всеми пойдешь – валенки валять, лапти плести, хомуты править. Работа – она Господу угодна, крещение примешь – так и будешь жить в благости – молитва да работа, вот она и есть – благодать!
Работать Громов отправился уже через пару дней – в длинную избу, где с полтора десятка молодых людей под руководством артельного старосты Федора делали хомуты и прочую сбрую, как самую простую, так и щедро украшенную медными и серебряными подвесками узорочьем. Делали отнюдь не на коленках – имелись и тиски, и столярный станок даже, каждую операцию делали двое-трое – сначала одни, потом – другие – разделение труда, первый признак капиталистического предприятия – мануфактуры! Вот вам и дикие раскольники-староверы!
Старосту все здесь кликали его на русский манер – «артельщик» - худощавый, среднего роста, мужик лет тридцати пяти, стриженый в кружок шатен, как все здесь - бородатый, с умными лицом и занудны взглядом явно перекормленного постными проповедями человека, он произвел на Громова самое благоприятное впечатление: не глуп – это сразу видно – дело свое знает, распоряжается спокойно, без крика. Как заметил Андрей, местные раскольники-карелы были народом добродушным, спокойным, хотя и не без некоторой затаенной и свойственной всем крестьянам хитринки, друг с другом
