оказалось лишь чуть-чуть светлее – тусклый утренний свет проникал в небольшое, затянутое бычьим пузырем, оконце, волоковые же окна – домишко, конечно, топился по черному – были заткнуты сеном.
- А печку-то Онфим на ночь топил – теплая, - дотронувшись рукой до обмаханных светлой глиной камней, Сморчок довольно прищурился и, обернувшись к беспоповцу, хмыкнул:
- Ложись покуда вон, на сундук, где рогожка. Там хоть и жестковато, да всеж не острог.
- Ничо, - наконец, подал голос раскольник. – Благодарствую вам за все. Вы, хоть и кукиш господу кажете, а все ж – люди.
Андрей улыбнулся:
- Нога-то болит?
- Да побаливает. Ничо!
- А тебя как звать-то?
- Фелофей.
- Ну, что, брат Фелофей? – присев на край сундука, подмигнул Громов. – Пока здесь перекантуемся, а дальше видно будет.
Брат расстриги Онфим, явившийся ближе к полудню, оказался тощим, как жердь, мужичком, сутулым и длинным, в темном засаленном подряснике с накинутым поверх полушубком – овчиною - и валенках светлой шерсти. Узкое, какое-то иконописное лицо, несомненно, могло быть достойно кисти Дионисия или Андрея Рублева, если бы не кривоватые губы, несуразный – картошкою – нос, да маленькие, глубоко посаженные, глазки, оглядывающие незваных гостей пусть и не с открытой враждой, но с подозрением и не особо скрываемой неприязнью.
- Есть-то у меня нечего да-ак…
- Дак мы, брате, ненадолго. Ненадолго мы, - поспешно успокоил расстрига. – Денек-другой отсидимся – и в путь.
- Ага - в путь, - Онфим язвительно ухмыльнулся, кивая на покалеченного. – С этим-то? Покуда нога заживет – намаешься да-ак! Так, грите, с острожка сбегли?
- Сбегли, брате, сбегли, - горестно разведя руками, Сморчок с мольбою воззрился на звонаря. – Поможешь? То – други мои…
- Вижу, что други, - непритворно вздохнул Онфим.
Не очень-то гостеприимное поведенье его понять было можно – кому ж неприятности-то нужны? Вот и звонарю не нужны были, к тому же – коли уж человек привык жить один, бобылем, так у него и гостеванье родного брата вряд ли вызывало прилив добрых эмоций, что уж говорить о чужих, один из которых вообще – беспоповец, чужак!
С ним-то и нужно было бы решить в первую очередь – с чего Онфим и начал, скупо обещав помощь. Спросил, откуда Фелофей родом, да есть ли на Тихвинского посаде свои.
- Свои – в Озереве, на Чагоде-реке, - пробормотав молитву, тихо пояснил раскольник.
- А сюда часто ездят ли?
- Сюда-а?! – Фелофей покачал головой.- Грехами-то пачкаться?
Звонарь зябко потер ладони:
- Поня-атно. А здесь, значить, нету своих?
- Да коли были б…
- Постойте-ка! – вдруг перебил Андрей. – Знаю я здешнего мужика, купчишку небогатого – так он сам с погоста Озеревского. Апракса Леонтьев, карел.
- Хэк! Апракса! – раскольника перекосило так, будто при нем со всем почтением упомянули нечистую силу. – Да, Апракса с Озерева… Не наш уже давно, в миру опоганился. А родители-то его были хорошие люди… Бог взял в себе, ныне он-на сестра у Апраксы осталась. Онфиса сестру-то кличут, хорошая девушка, скромная.
- Ну, так сестру бы и навестил, - хмыкнул Онфим. – Заодно тебя бы отвез. А что – неплохое дело!
- Не пустят его наши, - Фелофей поиграл желваками. – Поганец он, предатель. И сестрице его, деве непорочной и чистой, видеться с таким братцем - аки, прости, Господи, с диаволом!
- И что – никак нельзя Апраксе на нее посмотреть? Наверное, хочется – все ж сестра…
К вечеру беспоповца уговорили. И сам расстрига и братец его, звонарь, в религии оказались подкованными, причем – не только в официальной. Знали всех столпов раскола, в большинстве своем – соловецких старцев со всеми их учениками, в том числе и – Геннадием Качаловым, ведали и того что ближе – Феодосия Васильева из новгородской земли, озерские карелы как раз и были его последователями – федосеевцами, ничего «поганого» - даже брака! – не признающими.
Фелофей поначалу кобенился:
- Зря я с вами побег - бес попутал! Лучше б смерть принял мученическую, святую.
- Это в петле-то болтаться – святая смерть?! – хмыкнул Сморчок. – Тем более, не за веру, а за какую-то там драку. Ты почто драку-то затеял, беспоповец?
- Староста наш, святый отче, хомутами послал продавать, - старовер заметно смутился, видать, и впрямь, в обидных словах расстриги имелась какая-то сермяжная правда. – А тут ведь церквы сатанинские – везде!
- Но, но! Ты насчет церквей-то – не очень!
Купил хомуты – иду… Глядь – свадьба! Винищем всех зачали угощать…
- Ну, так и ты б причастился!
- Тьфу ты, тьфу ты, тьфу! То грех большой. Винопитие… да еще и свадьбы смотреть – беса тешить. Я и отвернулся – а тут они, с вином, с поясками погаными, песнями… Приставали, один в морду полез… Ну, тут уж я и не выдержал… Опосля – повязали.
Беспоповец вздохнул и развел руками:
- От так все и было. Не знаю – с чего вешать удумали, всего-то двоих и зашиб.
- Да-а, - расхохотался Громов. – Все с вами ясно, господин Фелофей - по обычной бакланке влетели, а гонору-то, гонору! Ну-ну… Тоже еще – святое дело.
Потом еще Сморчок словцо ехидное вставил, да брат его, Онфим – так старовера и уговорили – он хоть на черте верхом готов был ехать, лишь бы подальше от «мест поганых», к своим.
Показав беглецам, где брать дрова да крупу на кашу, звонарь отправился в обитель, и вернулся лишь к вечеру со смурным лицом.
- Плохи ваши дела! – поведал Онфим с порога. – Воевода в розыскные списки вас уместил. Биричи на площади седни читали, завтра по деревням дойдут – к нам тоже заглянут. А соседушки у меня глазастые…
- Так нам что, на ночь глядя уходить, брате?
- Чего ж на ночь-то глядя? – усмехнулся звонарь. - Завтра с утра. На рассвета за вами Апракса Карел на санях заедет. Нашел я его, Апраксу-то. Нашел.
Глава 5
Глава 5
Декабрь 1707 – январь 1708 гг. Озеревский погост
Едят ли медведи мухоморы?
Выехав со двора, сани спустились с кручи, заскрипели по заснеженной речке. Леонтьев, хлестнув лошадь, не выдержал, оглянулся:
- Ну. Фелофее… не чаял я тебя встретить. Разговоры можешь со мной не разговаривать, коли поганцем считаешь,
