Одежонку бы какую-нибудь приличную раздобыть, а то ходишь тут, как последний шпынь, в валенках и засаленном ватнике. Вот, пиджачок, конечно, неплох, но и тот по этим-то временам смотрится бедновато. Да, одежонку неплохо бы… и денег… жаль, нечего продать. Эх, был бы трелевочник – может, им и торганул бы… какому-нибудь лесопромышленнику продал…
Молодой человек не заметил, как уснул, и проснулся лишь на рассвете – от того, что кто-то весьма непочтительно тряс его за плечо.
- Эй, шильник чертов! А ну, поднимайся!
- Что такое? Какой еще шильник?!
Громов открыл глаза, с удивлением наблюдая четырех дюжих солдат в темно-зеленых, с красными отворотами, кафтанах! У того, кто тряс его за плечо, кафтан был получше… наверное, не рядовой – капрал, уж никак не меньше. Солдаты были вооружены фузеями – гладкоствольными, весом около пяти килограммов, ружьями, калибром около 18 – 20 миллиметров, с кремневыми замками и вставляемым в ствол штыком – багинетом. Гораздо легче мушкетов, фузеи, однако, не обладали столь суровой пробивной силой, что вполне компенсировались большим удобством в обращении. Пять килограмм или девять – все же есть разница.
- О. гляди-ко, проснулся! Ну, пойдем.
- Хотелось бы, господа, знать – куда? – зевнув, потянулся Громов.
- Ша-гай!!! – капрал замахнулся прикладом. – А то как сейчас двину!
- И вам – доброе утречко! – Андрей улыбнулся и потянулся к висевшей на стене телогреечке. – Одеться-то можно?
- Одевайся! Да живее давай.
Солдаты вывели Громова со двора со связанными за спиной руками. Где-то рядом, за оградою, лаял, гремя цепью, пес, кругом пахло первым утренним дымом – хозяева, проснувшись, первым делом топили печи.
Андрей оглянулся – из волоковых окошек матрениной избы тоже клубился дымок. Интересно… Это его Апракса выдал? Хм… да нет – когда б успел – все время на голах был. Значит – кто-то из обозных, скорее всего – староста, Никодим Шпилькин. Все правильно, это ж его обязанность – докладывать обо всех подозрительных по начальству.
Солнце еще не показалось, лишь подсвечивало оранжевым золотом плывущие в голубом небе облака, на улице морозило, но не сильно, так, градусов десять – двенадцать, да и обще, денек обещал быть неплохим – солнечным, тихим.
В церквях уже благовестили колокола, на пересечении двух широких, застроенных солидными, окруженными высоким заборами, домами, улиц, у деревянной колокольни уже толпился народ – слуги, дьячки, богомольцы. Много было и торговых – приказчиков, да приехавших на торг крестьян, тут и та сновали купчишки, деловито выкладывающие по рядкам свой товар – хомуты, подковы, седла. Чуть дальше, у коновязи, молодые приказчики в армячках развешивали на веревках образцы тканей самой разной расцветки, а где-то неподалеку, в трактире, уже пекли пироги – запах шел такой, что Громов едва слюною не подавился.
- Хороши пироги у Акулина, - шмыгнув носом, заметил капрал. – Особенно – рыбники.
- Да, с судаком-то оченно вкусно! – один их солдатиков, тряхнув ружьем, жалобно посмотрел на своего командира. – Так может, заглянем, господине? С пылу-то, с жару…
- На обратном пути! – строго заявил капрал. – Батюшка воевода, поди, уже в важнее, пошлины проверяет. Скоро и в острожек заглянет – спросит, чего нового, каких татей ха ночь спымали? А вот он – тать.
Андрей подобное хамство проигнорировал, чай, не дурак – против четверых молодцов с ружьями незачем хвост подымать. Разве что – на свою голову. Можно было бы, конечно, и дернуть, сбежать – да вот куда? Зима – долго-то не набегаешь. Тем более, и солдатики не сами по себе действуют – за-ради воеводы Пушкина стараются. Так, может, и к лучшему, перед воеводою-то предстать?
Миновав площадь, солдаты перекрестились на высоченную Спасо-Преображенскую церковь и, спустившись вниз, в сторону видневшегося невдалеке обители, свернули к солидному, с распахнутыми настежь воротами, тыну, за которым виднелся обширный двор и какие-то избы. У ворот, поеживаясь, стоял часовой с фузеей – совсем еще молодой парень с детским безусым лицом.
- Олексий, воевода не появился еще? – утробно высморкавшись в снег, осведомился капрал.
- Никак нет, господине! – вытянулся солдатик. – Одначе, ждем.
- Ясно, что ждете. Ладно, этого в острог пока. Воевода придет – доложим.
Многократно упоминаемый солдатами «острожек» оказался обычным овином- срубленной из бревен постройкою с печью для сушки снопов, кои нынче заменились узниками, судя по одежке – в основном крестьянами и небогатыми посадскими людьми, скорее всего, угодившими сюда за какие-нибудь недоимки.
- Тут пока посиди, - капрал кивнул на разбросанную по углам солому. – Как, гришь, тя звать-то?
- Громов, Андрей Андреевич, - с готовностью напомнил узник. – Между прочим – капитан-командор!
- Поглядим, какой командор… Лан-но! Сиди пока, Андрей Андреич!
Заскрипела тяжелая дверь, захлопнулась, снаружи задвинули тяжелый засовец.
- Эй, эй! – спохватился Андрей. – А руки-то развязать?
- Там развяжут.
Пожав плечами, молодой человек повернулся к ближайшему сотоварищу по несчастью – белобрысому крестьянину с клочковатой, с застрявшею мякиной, бородой:
- Руки помоги развязать, мил человек.
- А поворотись!
Растерев затекшие запястья, Громов вежливо поздоровался с сидельцами, даже поклонился слегка.
- И тебе не хворать, человече, - хмыкнув, кто-то пробурчал в ответ. – Вона, местечко свободное, у стеночки… А, ежели замерз, так к печке иди, погрейся. Посейчас живо растопится.
И в самом деле, в небольшой, густо обмазанной глиной, печке, уже клубился дымок, тянулся по стенам к потолочным щелям – видать, уморить узников холодом в планы военной администрации отнюдь не входило.
Печку сноровисто разжигал востроглазый, небольшого росточка, мужичок в накинутом поверх порванной рясы зипунке, по виду – монах-расстрига. Разжигал весело, с шутками, с прибаутками:
- А вот раз-под раз, огонек… вот и дымок… гори-гори ясною чтобы не погасло!
Остальные сидельцы реагировали на все это мрачно, а, лучше сказать – вообще никак. Кто-то сидел, привалившись спиной к бревенчатой стенке, кто-то похрапывал на соломе, кто-то тихо молился. Никто не разговаривал, никто ни с кем не общался. Опасались «подсадных»? Или просто не о чем было говорить?
Грелся Громов недолго, не прошло и двадцати минут с момента его водворения в бывший овин, как массивная дверь снова распахнулось:
- Громов! – рыкнул заглянувший капрал. – Выходи, давай! Воевода-батюшка беседою жалует.
Ох, как сказал! Андрей искренне восхитился: не просто, мол, давай на допрос, а - «воевода беседою жалует»! Жалует! Милость большую оказывает - понимать надо, ценить.
Пройдя по двору, узник, в сопровождении все тех же солдат
