Громов ухмыльнулся – этак теперь снова к старым временам привыкать. Как это - дворянину – воду таскать? Да и вообще – мужику… Воду – всегда бабы таскали, как и дров поколоть – тоже издревле самая женская работа.
Вообще, капитан-командор замечал, как посматривает на него Апракса, как лестно карелу, что в его курной избенке не побрезговал остановиться самый настоящий дворянин… дворянин, дворянин – это по всем манерам видно! Пусть и обедневший… нищий даже… были бы деньги – пошел бы на постоялый двор или остановился в монастырской гостинице, а так – что ж… Избенка-то такова, что за постой и денег брать стыдно.
А вот Андрею бобыльская изба неожиданно даже понравилась: маленькая, темная, но теплая, и, судя по всему, без тараканов, клопов и прочей домашней твари – вымерзли да поразбежались от дыма.
Банька вышла чудо как хороша, вдовушка постаралась, истопила на славу! Будущий богатый негоциант, как вошел, хватанул ковшик на камни – Андрей едва с полка не выскочил, согнулся - уши-то горели огнем!
- Эй, Апракса, эй! Смерти моей хочешь?
- Ничо, господине! Пар-то, чай, костей не ломит. Да и наморозились в обозе-то. Ужо, теперь отогреемся.
- Ну, правильно, - засмеялся Громов. – Настоящий полярник жары не боится!
- А ну-ка, еще ковшичек…
- Эй, эй!
- Оп-па!!! Ух… Ха-ар-раш-шо!
- Да ну тебя, Апракса, к лешему!
Словно ошпаренный, капитан-командор выскочил из предбанника и бросился в сугроб… Полежал немного, остыл – и обратно…
- Я вам, господине, исподнее принесла. Должно подойти.
- Ой!
Поспешно кивнув вдовушке, Громов бросился в баню и вновь забрался на полок, к Леонтьеву.
- Ужо, Андрей Андреич, ложись рядом-от, - ободряюще улыбнулся тот. – Сейчас Матрена прилет, попарит нас.
- Кто-то?!
- Она умеет, ничо! Любую хворь прогонит. Иные говорят – ведьма.
Ведьма…
- Ну что, улеглися?
Растянувшись на животе рядом с Апраксою, Андрей повернул голову. В баню вошла голая Матрена, оказавшаяся вовсе не сгорбленной некрасивой старухою, а вполне себе приятной особой лет тридцати, с – на взгляд Громова – несколько пышноватыми, хотя и не совсем кустодиевскими, формами и длинными кудрявыми волосами.
- Да-а… - покачав головой, Матрена зачерпнула корцом горячей водицы. – Эх, мужики-и! Пар-то у вас вышел уже! Сейчас…
Сия славная женщина, ничтоже сумнящеся, ахнула целый ковшик, так, что у Громова дыханье сперло – отвык по заграницам-то от русской черной баньки!
Взяв в руки два березовых веника, вдовушка разогнала пар, прошлась-прошелестела листочками над распаренными телами… да потом ка-ак принялась охаживать! Все сексуальные мысли, надо сказать, уже появившиеся было у Громова, были выбиты враз. Тело сделалось легким, а в душе настало некое просветление, еще больше усугубленное остатками водки, которую приятели употребили у Матрены в избе – уже начинало темнеть, а там имелась не какая-нибудь там лучина – настоящая восковая свечечка, яркая, словно прожектор.
Хозяйка собрала на стол квашеной капусты, пареную репу, свеколку, налимью уху и ароматный форелевый рыбник. Горница в матрениной избе была куда просторнее, нежели у карела, кроме лавок и огромного сундука, имелся даже небольшой шкафчик – буфет, а н стене, кроме обычных - в красном углу – икон – висела небольшая картина в деревянной позолоченной рамке, какой-то пейзаж, изображавший какую-то бухту с парусниками и пальмами.
Андрей заинтересовался:
- Откуда картинка-то?
- От батюшки покойного, - улыбнулась хозяйка. – Он ведь лоцманом хаживал, и в Канцах, и в Стокгольме не раз бывал. Там и купил где-то. А что?
- Хорошая картина, - похвалил Громов. – Но, уж точно, не Рембрандт и не Дюрер. Никола Пуссен, наверное.
- Я вижу, вы разбираетесь.
Раскрасневшееся после бани лицо хозяюшки казалось таким красивым и милым, что капитан-командор невольно позавидовал Леонтьеву – тот ведь, наверняка, здесь ночевать и останется, вон, уже посматривает на кровать, видать, не терпится… Тем более, дети-то давно посапывали на печке.
- Ла-адно! – Громов поднялся из-за стола. – Пойду-ка я, пожалуй, и спать.
- Погодь, провожу, - тут же вскочил карел. – А то – мало ли.
- Так ведь тут рядом!
- Все равно. На посаде лиходеев немало. Погодь-ка, свечечку прихвачу…
Проскрипев по снегу, приятели подошли к избенке.
- Ну, я это… помогу Матрене-то кое в чем, - Леонтьев помялся, поскрипел подошвами по снежку.
- Помоги, помоги… А Матрена твоя - хорошая женщина, сразу видать! - от души похвалил вдовицу Андрей. – Красавица и. судя по всему, не глупа.
- Уж, конечно, не дура! – собеседник прикрыл ладонью горящую свечку, чтоб не задул внезапно налетевший ветерок. – Если хочешь, Андрей Андреич, знать – так она, Матрена-то, до сих пор иногда и лоцманом промышляет. Ладогу-от ведает, и реки… по отцу пошла.
- Зря ты на ней не женишься! – хмыкнул Андрей. – Ждешь, пока дом выстроишь? Смотри, этакую-то красавицу вмиг ведут, не посмотрят, что вдовица…
- Так я б и женился бы, - Апракса вдруг резко насупился, помрачнел, и светлые глаза его зажглись какой-то непостижимой тоскою – или то просто отражался мерцающий огонек свечи?
– Женился бы, - со вздохом продолжил карел. - Токмо… наши-то, озеревские, меня совсем загрызут… да ладно меня – Онфису, сестрицу младшую, она ведь до сих пор там, с ними. Скажут – сам носа не кажет, да еще и антихристку нечистую замуж позвал!
- Так ты о сестрице заботишься?
- О ней! – истово перекрестился Апракса. – Не она б, так женился давно.
- Так ты ее с погоста-то выкради, - зевнув, посоветовал Громов. – Да замуж за хорошего человека отдай.
- Ой, Андрей Андреич! – собеседник неожиданно рассмеялся так бесшабашно и весело, словно это и не он только что изображал вселенскую грусть. – Ты колдун, верно? Мысли мои читаешь! Ладно… Поздно уже.
Пожелав гостю спокойной ночи, Леонтьев отправился обратно на двор к вдове…
- Матренин двор, - глядя в звездное небо, улыбнулся капитан-командор. – Почти что по Солженицыну.
Точную дату он узнал еще у обозников – да, тысяча семьсот седьмой год, декабрь – куда надо, туда и вернулся. Теперь осталось добраться до Санкт-Питер-бурха, к Бьянке… Как-то она там? Сообразила ли – куда любимый супруг делся? Сообразить-то – сообразила, не дура, да вот только ждет ли? Надеется?
Скорей бы добраться, увидеться… скорей бы! Двести с лишком верст пути, грубо говоря – неделя. С попутным обозом до Ладоги, а там… там хоть отбавляй попутчиков.
