дальше – молочный магазин. А тут вот шла Новгородская…
- Слышь, Апракса, а вот там что за улица?
- Хо! – привязав к коновязи лошадь, карел подбоченился. – То – Большая Проезжая, а там – Белозерская. Вон дома-то – хоромины! – по красному от небольшого морозца лицу обозника на миг пробежала зависть. – Ничо! И у мня будут – не хуже.
- А ты, дружище, где ночевать-то содрался? К себе, в Озерево, поедешь?
- Хэ! В Озерево! – мужик аж передернулся. – Что там и делать-то? Люди там – страх один, одно слово – беспоповцы, федосеевцы. Хоть мне и родичи, а на порог не пустят, я для них – чужой, предатель, хуже шведа…
- А, так ты изгой, видать.
- Никакой не изгой! – обиделся Леонтьев. – Оброки господину воеводе плачу исправно, на то и грамотца есть. И повинности все отрабатываю сполна – и караульную службу, и повоз, только вот на постой мне никого не селят – избенка-то маловата, бобылья. Ничо! Вот выстрою дом – обженюся.
- Так у тебя и жилье на посаде есть? – тут же заинтересовался Андрей.
- Дак есть… Вона, на Романецкой, в кузнецкой слободке, - карел показал рукой. – Видишь, господине, две церковки? Та вон, повыше – Знаменская, другая – Фрола и Лавра. Так от них моя изба недалече.
- Холодно поди у тебя сейчас?
Апракса весело засмеялся:
- Не-е-е! Бабенка он-на присматривает.
- Так может, я у тебя пока поночую, - осторожно справился Громов. – Ты не беспокойся только, я потом заплачу, сколько скажешь.
Сдвинув на затылок треух, обозник пожал плечами:
- А что ж, Андрей Андреич. – ночуй, коли хочешь. Хоть сколько живи, токмо хоромы-то у меня не очень.
- Ничего, друже Апракса! В тесноте, да не в обиде.
- Так пока пожди, посейчас на таможню зайду – да и домой поедем.
«Он-на бабенка» - та, что присматривала за бобыльей избой Апраксы Леонтьева – поначалу гостю не глянулась – какое-то непонятного пола существо, сгорбленное, забитое, в лохмотьях. Как скупо пояснил карел – вдовица, соседушка. И впрямь – покосившаяся изгородь «бабенки» вплотную примыкала к небольшому огородику Леонтьева, изба ее – размерами малость побольше, нежели у карела – так же топилась по черному, в пристроенном рядом птичнике кудахтали куры, а в хлеву мычала коровушка. Так что, не столь уж беспросветно бедной была эта непонятная женщина… Да! У нее еще детишки имелись, двое – мальчик и девочка, погодки лет восьми-девяти, нынче возившие в дом воду в большой, на широких полозьях, кадке. Воду таскали из проруби, расположенной совсем рядом, прямо напротив убогой избенки Апраксы, а у вдовицы, в придачу ко всему, еще имелась и банька.
Интересно, сколько этой женщине лет?
Немного с непривычки закашлявшись от выходившего в волоковые оконца дыма, Громов оглядел избу и кивнул на широкую – у самого оконца – лавку:
- Ты здесь, что ли, спишь, дружище?
- Не-а, я вон, в уголке, на сундуку.
- Ну, тогда, я с твоего разрешения, займу лавку. Говоришь, банька у соседки есть?
- Да есть. Топит счас – помоемся.
А вот это известие Андрея сильно обрадовало – банька пришлась бы нынче как нельзя более кстати: после стольких-то переходов, после мерзлых ночевок, после… после ядерного взрыва, наконец! Хоть и испытательный был взрыв, но все же…
- Исподнее на тебя, Андрей Андреич, сыщем, - усевшись на сундук, карел пригладил бороду. – Покойный вдовицы муж как раз по росту такой, как ты, был.
Громов неожиданно вздохнул:
- Вот и меня, поди, женушка моя покойником считает. А ее все – вдовицею.
- А где супружница-то твоя?
- Я ж говорил уже - в Санкт-Питер-бурхе. Должна быть… времени-то сколько прошло!
- А сколько? – поинтересовался Леонтьев.
- Да уж… - Андрей быстро прикинул. – Никак не меньше двух месяцев.
- Два месяца?! Х-хо! – карел расхохотался, показав крепкие желтые зубы. – Разве то время? А жена-то у тебя, небось, красивая?
- Не то слово! – искренне закручинился капитан-командор. – Знал бы кто, как я по ней соскучился. Ах, Бьянка, Бьянка…
- Как-как?
- Бьянка ее зовут… Из Испании родом.
- Из Гишпании… вон как! Эх…
- А ты чего не женишься, друже? – прогоняя грусть, Громов перевел разговор на собеседника.
Тот отмахнулся, загудел басов:
- Дак я ж говорил уже! Пока дом справлю, пока заработаю… может, и выкуплюсь… Не знаю, от кого, правда, - Апракса задумчиво почесал лоб. – Ране-то мы, слободские, вроде как, монастырскими были. А года три уж – на государя робим…
- Значит – государственные, - заметил Андрей. – У государства и выкупаться надо. Воеводе заплатишь… или, кто там у вас – бургомистру? Только ты с этим того… не тяни! А то вообще никак на волю не выйдешь.
- На волю? – хозяин избенки расхохотался. – А я и так вольный! Оброк заплатил, что надобно – отработал, и – словно птица, свободен!
- Угу, угу, - не поверил Андрей. – А из посада с обозом ты сам по себе ушел, ни у кого не спрашивая?
- Как же - не спрашивая! – карел покрутил головой. – Нешто можно-то эдак? У воеводы-батюшки отпросился, челом бил, да теперь с каждого мешка соли – четверть – его!
- Во волк! – не сдержавшись, восхитился воеводою капитан-командор. – Четверть! Ничего не делая-то, а?!
- Хорошо еще не треть, - Апракса хмыкнул. – Четверть – это по-божески. Был бы, как ране, заместо воеводы архимандрит – тот-т бы точно треть запросил, живоглот проклятый!
- Эка ты его! – снова восхитился Громов: нравились ему здешние посадские люди, конечно, искренне верующие, другого мировоззрения тогда и не было… но вот архимандрит – высшее в округе духовное лицо – для них почему то – «живоглот».
Впрочем, почему – догадаться нетрудно.
Карел похлопал по сундуку
- Ту скоро будет много чего! А севечер Матрена баньку спроворит, попаримся ужо!
- Матрена… вот как, значит, зовут твою вдовицу?
- Да не моя она, так… соседушка.
Пренебрежительно отмахнувшись, Апракса поднялся со сундука и подошел к двери:
- Пойду-ко, потороплю. А то чего-то копается.
- Может, воды помочь натас… - начал было Андрей, да не закончил – Леонтьев уже ушел, захрустел по снежку сапогами.
И слава Богу, не слышал. Вытянув на лавке ноги,
