с капралом, поднялся по высокому крыльцу в избу, точнее сказать, в просторный двухэтажный дом, срубленный из толстых бревен. В жарко натопленной горнице, напротив покрытой синими поливными изразцами топившейся по белому печки, в кресле за массивным, с темно-зеленым сукном, столом, сидел толстощекий кругленький человечек лет пятидесяти пяти, в расстегнутом роскошном кафтане с серебряными пуговицами и съехавшем на бок парике. Лучистые светло серые глаз смотрели вполне дружелюбно, на тонких губах играла улыбка – не воевода, а чистый «дедушка Ленин», каким его любили изображать коммунисты в детских сусальных книжках, ходивших когда-то по всему Советскому Союзу заместо «жития святых».
- Капитан-командор Громов, Андрей Андреевич! – войдя, по-военному четко представился молодой человек.
Хотел было щелкнуть каблуками – да таковых на валенках не было, пришлось просто отвесить галантный поклон.
- Капитан-командор, говоришь? – воевода радостно потер руки. – Вижу-вижу – человече ты не из простых, политесу учен. – А меня – Константин Иванычем звать.
- Очень приятно!
- А мне-то как приятно… гере… как вас там? – не переставая улыбаться, воевода неожиданно перешел на какой-то лающий язык, как догадался Громов – шведский.
Затем что-то отрывисто спросил по-немецки… по-английски…
- Да-да, понимаю, - на том же языке джентльменов отозвался Андрей. – Английский я хорошо знаю, да, говорю.
- А вот русский вы знаете плоховато! – Константин Иваныч неожиданно посерьезнел и перешел на «вы». – Это видно – не так строите речь. Нет-нет… не то что бы совсем плохо и непонятно, просто... не знаю как и сказать. Нет-нет, не перебивайте, я уж как-нибудь постараюсь вам пояснить. Вы просто долго жили заграницей, так?
- Так, - охотно подтвердил молодой человек. – Но, вовсе не, в Швеции, как вы, верно, подумали.
- Конечно, не в Швеции, - воевода с охотою покивал и поправил парик. – Вы жили в Канцах – в Ниене. Никакой не предатель, Боже упаси, просто добропорядочный подданный шведской короны! Из Канцев ведь к шведам много ушло… после того, как земли те стали нашими. Я не осуждаю, нет – у каждого ведь своя правда. Просто вы попались – имейте мужество признаться!
- Признаться?! В чем?
- В том, что вы – соглядатай шведского короля Карла! – приподнявшись, жестко произнес Пушкин. – Попросту говоря – шпек!
- Тогда уж- шпик, - с досадою поправил Громов.
Воевода всплеснул в ладоши:
- Ага! Вот! Вы опять говорите неправильно, ага!
- Но, позвольте, с чего вы взяли? – возмутился капитан-командор. – Я лично знаком с генерал-губернатором Меншиковым... Да с самим государем знаком!
- Все правильно, - Константин Иваныч невозмутимо тряхнул париком. – Так и должно быть.
- Как должно быть?
Андрей вдруг почувствовал себя дураком, ничего не понимающим в происходящих сейчас, сию минуту, событиях, в коих тихвинский воевода Пушкин был опытным рыбаком, а он, капитан-командор Громов – глупой подслеповатой рыбиной, которую уже давно подсекли, мало того - вот-вот бросят на сковородку.
- Небось, хотите узнать, как попались? – хмыкнув, осведомился Пушкин. – Извольте – поясню. Вот… - он взял лежащий на столе желтоватый листок. – Знает, что это? Послание от князя Хилкова, нашего… резидента в Стокгольме.
Слова «резидент в Стокгольме» воевода произнес по-английски, наверное, для пущего эффекта, после чего выдержал небольшую паузу и, не скрывая торжества, продолжил:
- Князь пишет, что по указу королевского канцлера гере Бенгта Оксеншерны, набраны некие молодые весьма образованные люди, в большинстве своем иностранцы, не шведы, дабы засылать оных в пределы российские… для чего именно – объяснять?
- Но с чего вы взяли, что я к таковым отношусь?!
- Во-первых – приметы, - Пушкин вновь улыбнулся… улыбкой только что заглотившей поживу акулы. – Вот, слушайте…
Прищурившись, воевода поднес грамоту поближе к глазам:
- Роста высокого, волос – темно-русый, густой, глаза серо-голубые, светлые. Все сходится!
- Но…
- Сведущ во многих языцех, манерами обладает вельми, военное и корабельное дело ведает.
Громов уже собрался было сказать о том, что командовал российским фрегатом… но услыхав такие слова, счел за лучшее пока помолчать.
- К тому же, и появление ваше в соляном обозе – весьма странное, - вполне резонно продолжал Константин Иваныч. – Староста Никодим Шпилькин обо всем в подробностях доложил…
Ага… значит, все-таки, староста…
- Вы из Онеги пробрались, через Карелию… из Швеции – вполне безопасно, по лесам-то. А что? Неглупо придумано - наших войск там нет.
- Да поймите вы…
- Молчать!!! – неожиданно взъярился Пушкин. – Вот что, господин… пока не знаю, кто. Даю вам пару дней – подумать. Не расскажете по-хорошему – отправлю на дыбу. Тогда уж выложите все, смею заверить, палачи у нас на посаде умелые!
Пару дней… Что ж, придется во всем «сознаться», придумать что-нибудь, согласиться на роль шведского «шпека», да так все расписать, чтобы обязательно наверх доложили, и в Санкт-Питер-бурх, да туда же, в столицу будущую, и повезли б. А там… А там, Бог даст, можно будет и к Меншикову, и к самому государю обратиться – на них одна и надежда.
Затопленная в узилище печка дымило нещадно, да и тепла давала не так уж и много, наверное, потому что топили всякой дрянью – обрезками коры, гнилыми чурками и прочими плотницкими отходами. Впрочем, и то – хорошо, зимой-то. А ну-ка на морозе б держали – окочурились все б тут давно.
До вечера еще успели вывести на допрос четверых – двое так и не вернулись, а двух оставшихся мужиков просто принесли – избили кнутом так, что бедолаги и сесть не могли, да ничего током и не рассказывали – только стонали, видать, ничуть воевода не хвастал - палач в острожке и в самом деле был знатный.
Бросив на стонущих бедолаг жалостливый взгляд, Громов передернул плечами – с палачом что-то встречаться не хотелось.
- Ничо! – обернувшись, вдруг подмигнул расстрига. – Еще поглядим – что да как.
Странная фраза, загадочная. Что значит – поглядим?
Капитан-командор все же решил дождаться ночи – а потом поболтать со столь любопытным типом, благо тот ночевал рядом, однако беседа в тот день так и не состоялась – поздно вечером расстригу увели солдаты, потом взяли еще нескольких мужиков, все вернулись уже под утро, кто-то стонал, кто-то горестно молил Господа об избавлении от мучений.
Расстрига же, несмотря на расплывшийся под левым глазом синяк, похоже, чувствовал себя молодцом – даже посмеивался:
- Ох, хорошо хоть не
