Давайте свои четки.
- Пожалуйста. Извольте.
Четки оказались обычные, словно бы ступеньками - так называемые «лестовки» - ну, разве что слишком какие-то крупноватые, большие. Впрочем, кто к каким привык.
- Добро, - глянув на украшенные узорочьем кожаные «лествицы», Федор быстро убрал четки и чертежи в дорожную суму и улыбнулся. – Ну, что, пошли рассчитываться?
- Пошли, дорогой друг! Приятно было иметь с вами дело.
- Мне тоже, уважаемый господин Ганс!
Юная баронесса Бьянка, по мужу - дель Громахо, сидя перед зеркалом в задумчивости накручивала на палец золотисто-каштановый локон. Красивое, с тонким изящным носиком, лицо ее казалось грустным – впрочем, в том не было ничего удивительного: поиски пропавшего мужа еще тодга, осенью, не дали никаких результатов, все так и решил – утонул, однако сама Бьянка придерживалось мнения совершенно иного, ибо предполагала, что с любимым супругом тем осенним днем произошло тоже самое, что когда-то – с ними двоими сразу – только нынче вот один Андреас попал в иной мир, провалился, исчез. Но, должен – должен!!! – был объявиться. Сердце чуяло – вот-вот… Но… увы, время шло, а о безвременно сгинувшем капитан-командоре не было пока никаких вестей. Хорошо хоть еще оставались найденные в остатках Ниенской крепости деньги, сокровища капитана Эвери – сей клад баронесса и Камилла со своим немцем-лекарем поделили по-честному, поровну и даже по этому поводу не передрались. Правда, жить в холодной и дождливой России Камилла и ее друг вовсе не собирались – уехали с оказией в Лифляндию, а оттуда – Бог весть куда. Собирались, вообще-то, вернуться в колонии, в Каролину или даже обратно на Нью-Провиденс, звали собой и Бьянку, да та отказалась наотрез, думая все же дождаться мужа. Вот и ждала… ни жена, ни вдова… ну да на жизнь денег хватало – баронесса снимала апартаменты в недавно выстроенном доходном доме с видом на Неву, кругом было сыро, промозгло и грязно, а с приходом зимы стало и откровенно холодно, не помогали ни камины, ни печи – налетавший с залива ветер выдувал все тепло подчистую. Правда, вот уже дни три стояла тишь, и в доме было даже жарко.
Ах, если б еще и муж нашелся…
Еще в ноябре месяце Бьянка дала себе слово – ждать супруга до лета, а потом… потом, быть может, вернуться в родную Барселону, если к тому сложатся обстоятельства или выбрать какую-нибудь другую страну потеплее, купить небольшой дом и бумажную либо сукновальную мельницу – что б было с чего жить да грустить о пропавшем муже.
Сквозь оконные стекла вдруг проник вынырнувший из-за облаков солнечный лучик – яркий, стремительный, радостный. Баронесса прищурилась и невольно улыбнулась, поправив висевшую на тонкой серебряной цепочке иконку с изображением Божьей матери Тихвинской – давний подарок Андрея. Синее, в цвет глазам, платье вспыхнуло на солнце васильками, или колокольчиками, или каким-то другими цветами, фиалками, что ли…
Где-то внизу раздались грубые голоса, за тяжелой портьерою, прикрывающей вход в будуар, послышались чьи-то шаги.
- Можно к вам, госпожа? – заглянув, вежливо поклонился чернокожий слуга Том, с тех еще, давних, американских, времен… больше друг, чем слуга, и поверенный во все делах баронессы.
Бьянка вскинула голову:
- Что случилось?
- К вам важный посетитель, моя госпожа. Боюсь даже – очень важный. Одет богато, при шпаге, в парике. Да! В карете приехал.
- В карете? Что ж ты его держишь-то?
- Да я не держу. Вон он и сам уж идет, кажется…
По лестнице торопливо застучали шаги, тяжелые, уверенные шаги человека, привыкшего повелевать. Казалось, идет сам государь – он и навещал как-то «безутешную вдовушку», правда, не один, со свитою… но государя нынче в городе не было, Бьянка это знала. Тогда кто же? Шереметев? Голицын?
- А-а-а! Вот и наша баронушка!
- Ой! Александр Даньилыч… сейчас я слуге прикажу…
- Не надо ничего приказывать, - осадил князь. – Я ненадолго. Пусть слуга идет по вашим делам. А я… мне давно уже кое-что хотелось сделать.
Бьянка обернулась:
- Иди, Том.
- У меня очень мало времени, душенька… нет-нет... не вставай, - подойдя сзади, генерал-губернатор клонился над сидевшей в кресле юной обворожительной женщиной, урожденной каталонской дворянкой с нежно-золотистою, пахнущей южным солнцем, кожей. Склонился, с шумом втянул носом воздух и вдруг, положив руки на голые плечи баронессы, силой рванул платье, обнажив грудь…
Бьянка лишь вскрикнула:
- Ах!
Меншиков схватил ее за руку, вытащив из кресла, швырнул на кровать:
- Ах, милая, поверь – совсем времен нету!
Нет, конечно, Бьянка вовсе не была недотрогою… особенно, раньше, еще до встречи с Громовым, изменяя своему старому мужу, барону Кадафалк-и-Пуччидо. Да и с другой стороны посмотреть – красивая молодая женщина, давно без мужчины… Как не впасть в грех? Стило бы Светлейшему проявить хоть капельку уважения и такта… а не так вот, как простую дворовую девку – швырнуть на кровать, и… не снимая сапог…
- Ах, князь… извините… но я не готова.
С силой оттолкнув Меншикова ногами, Бьянка выхватила из-под кровати пистолет, взвела курок:
- Не сомневайтесь, Александр Данилович – он заряжен. Опасаюсь воров.
- Ах ты ж, щучья дочь! – почесывая ушибленный при палении бок, осерчал генерал-губернатор. – Еще мне угрожать будешь?
- Зачем угрожать, - поправив платье, баронесса флегматично пожала плечами. – Просто пристрелю да и все дела. Уж не обижайтесь.
Спокойный и даже в чем-то безразличный тон, которым была произнесена эта фраза, а в особенности – взгляд – тяжелый, вовсе не женский - резко охолонули князя, все ж он умел справляться со своими чувствами. Тем более, Бьянка эта считалась в обществе особой с придурью – такая вполне могла и пальнуть.
- Л-ладно… - незадачливый визитер подтянул штаны и, криво ухмыльнувшись, нахлобучил на голову треуголку. – Желаю, так сказать, здравствовать… до лучших времен.
- И вам всего хорошего, Александр Даньилыч.
- «Даньилыч»! – презрительно передразнил князь. – Сначала по-русски говорить научись, а потом уже и выпендривайся. Кстати я чего приходил-то… Мужик твой нашелся.
- Андреас?!!!
- Андреас, Андреас… Андрей Андреевич. Полковником мною назначен в посад Тихвинский. Ты к нему, ежели хочешь, приехать можешь. Добраться – узнаешь сама, как.
Сказав, обиженный генерал-губернатор Ингерманландии, не прощаясь, загремел сапогами по лестнице. Во дворе послышалось ржанье коней. Загремела, зачавкала колесами по раскисшему снегу карета.
Не сдерживая слез, баронесса повалилась на колени:
- О, Святая Дева горы Монтсеррат! О, Черная Мадонна! Я
