зашагал обратно в келью, велев монахам завтра с утра заняться ремонтом.
Боголеп Саблин вовсе не был напыщенным глупцом, каким казался с первого взгляда, и кто совершил налет, догадался сразу, как только узнал, кого именно солдаты вытащили из узилища. Обиду затаил, да, однако доносы, понимая свою неправоту, пока не писал – представиться еще случай. Поплевался, поругался, перекрестился, да махнул рукой – ладно, на этот раз господин полковник победителем вышел… поглядим, как оно в другой раз сладится.
Громов поселился здесь же, в присутствии – в высоких добротных хоромах с обширным двором, выстроенных лет двадцать назад и в начале века конфискованных для государевых нужд у какого-то неистового местного раскольника, ближайшего соратника и последователя самого Геннадия Качалова, бывшего у староверов в огромном авторитете. Хоромы располагались в центре посада, наискосок от пятиглавой деревянной церкви Святого Никиты-епископа, тут же, в просторной избе, размещалась караульная, где жили служащие при канцелярии бобыли. Солдатушки же по цареву указу стояли постоем в домах посадских.
Слуга новоявленного полковника Гаврила, по наказу хозяина прикупил на рынке сукна на кафтаны, да вот беда, сукно-то оказалось гнилое – расползалося, хоть и поставлено было с мануфактур самого генерал-губернатора… как прекрасно знал Андрей – неистового и беззастенчивого ворюги.
- Что ж ты меншиковское-то взял, - примерив ту же разошедшийся по всем швам кафтан, корил слугу Громов. – Надо было – немецкое.
Немецкое тут же и купили, хорошее, темно-голубое; местный знаменитый портной, живший неподалеку, на Большой Проезжей улице, живенько пошил и кафтан с камзолом, и епанчу-плащ, и короткие штаны – кюлоты. Золотые пуговицы, шелк на рубахи, чулки, банты да туфли с ботфортами продавались у купцов в лавках задорого – ну да господину полковнику цену скостили - за-ради дружбы с новой воинской властью.
Новый командир гарнизона, естественно, был зван во все приличные дома, особенно – к Шпилькиным, славившимся своими европейскими нравами, что, впрочем, в отличие от многих других российских городков, на тихвинском посаде за диковинку никогда и не почиталось – многие исстари торговали со Швецией, частенько бывали в Стокгольме, заводили изящную европейскую мебель, стеклянные переплеты, книги… даже устраивали во дворах фонари.
Вот и Шпилькины были из таких, и многие из простого посадского народу – тоже, в том числе – и вдовица Матрена, гражданская супруга нерадивого раскольника Апраксы Леонтьева, коего Громов навестил, как только уладил все свои первоначальные дела. Навестил не то, чтобы тайно, но и особо не афишируя – он-то нынче полковник, а Апракса – кто?
Тем не менее, встреча вышла теплой. Карел поначалу скромничал, краснел даже – не думал, не гадал, что его случайный знакомец вдруг окажется столь важным господином. Громов взял с собой водки – выпили по одной, по второй, по третьей – тут-то беседа и пошла, покатила со всей необходимой живостью, словно карета с хорошо смазанными осями.
Сидели в Матрениной избе, хорошо сидели - сопровождавший хозяина ординарец Гаврила метнулся за добавкой, прочем, больше полштофа потом не осилили – просто говорили, болтали за жизнь.
- А Вейно с Онфиской твоей как? – живо интересовался гость. – Не забижают их в деревне?
- Не-е, - смеялся карел, - Не забижают. Боятся! Да хочешь, Андрей Андреич, так сам у них спроси – у меня они посейчас, гостюют – на торг приехали.
- Что, хомуты привезли? – вспомнив мастерскую, полковник не сдержал улыбки.
Апракса засмеялся, показав крепкие желтые зубы:
- И хомуты, и ягоды, и дичину. Да много всего! Вейно, вишь ты, охотник добрый да рыбак, а Онфиска торговать горазда – полушка мимо не пролетит.
- Ишь ты! – уважительно хмыкнул Громов. – Кто бы подумать мог? Частная, блин, предпринимательша… А у меня так никогда к торговому делу душа не лежала. Так, говоришь, гостюют они нынче у тебя?
- Гостюют, господине. На моей избе сейчас, а я вот тут, у Матрены. Там и дети Матренины – у меня.
- Так что ж гости-то твои не зайдут, не заглянут? – полковник непритворно возмутился, даже взмахнул рукою, едва не задев штоф. – Или видеть меня не желают?
- Да желают, Андрей Андреич! – переставив штоф, громко возопил карел. – Как не желать? Токмо стесняются очень.
Громов тут же расхохотался, запрокинув голову и искоса поглядывая на висевшую на стене картину с парусником:
- Ха! Стесняются они! В мирскую-то избу ко мне бегали – не стеснялись! И на пилевню.
- То – другое…
- Да понимаю, что другое, - отмахнулся Андрей. – Не ведали тогда, кто я, в каком звании. А нынче, вот… Понятно все. Ну, не сиди же! Зови!
- Ах, Матрена-то в амбар ушла, - обернувшись, Апракса выскочил из-за стола и схватил шапку. – Ничего! Сам сбегаю… Я живо!
- Давай, давай, - снова рассмеялся гость.
Он, конечно, знал обо всем, что делалось на Озеревском погосте, хоть дознание по тому делу проводил воевода Пушкин, да тем не менее – Андрей многим интересовался (чай, озеревцы – не чужие), к воеводе захаживал, вопросы задавал – и получал ответы, никакой тайны Константин Иваныч из следствия своего не делал. Да и не сделать – всех-то в узилище не посадишь, даже главного зачинщика «гари» - Зосиму Гуреева – и то упустили, сбег чертов старец в леса, где-то там и укрылся в самом глухом скиту… а, скорее всего, как предполагал умудренный жизненным опытом воевода, обратно в олонецкие земли подался.
Зато святого отче Амвросия взяли в оборот, и взяли крепко! Пытать, правда, не пытали – у Пушкина вполне хватало ума не плодить новых мучеников - однако суд провели быстро, признали старца соучастником, да сослали в Нижний Новгород, под надзор, чтоб здешний народец лишний раз не подзуживал. В Озереве, кроме нескольких замшелых стариков, никто об Амвросие особенно не сожалел, даже книжница Василина, сумевшая хитрым образом выйти сухой из воды, отделавшись, так сказать, легким испугом. Однако, и Василина покуда притихла, девчонок больше не забижала, к власти не лезла, добросовестно изображая смирение. Догадывалась – ежели что – донесут запросто, хоть народ все кругом веры правильной, старинной, да на шею больше сесть не позволит, тем более – торговые да ремесленные дела у озеревских раскольников шли хорошо, с большой прибылью. На общем собрании пока раскольники здраво решили обходиться совсем без «старца», старостами же избрали Фелофея и Федора. Последнего – заочно, Федор еще не вернулся с Олонца, хотя вот-вот и должен был бы.
