стараясь произвести впечатление, обильно вставлял в речь иностранные словеса, смысл которых понимал явно с трудом, а то и вообще произносил безо всякого смысла, типа «в данной предистинации я б счел за лучшую куртуазность прелюбезно презентовать вам, господин полковник, небольшой скромный дар».
Упомянутый местным олигархом «небольшой скромный дар» оказался банальнейшей взяткой в виде дюжин золотых червонцев, под которые новоявленный командир бравых драгунов с готовностью подставил карман, однако, тут же велел принести чернила с перьями и самолично составил подробную опись «добровольного внесения на нужды государства российского».
Составил, присыпал аккуратно песочком, да протянул грамоту гостю:
- Тут вот я расписался. А тут – вы приложитесь, уважаемый господин Шпилькин… Ага!
Второй посадский толстосум, Алферий Самсонов, оказался полной противоположностью своему конкуренту – коренастый, невысокого ростика, но с огромным животом, настоящим «боярским» пузом! Плюс – окладистая рыжеватая борода, да бобровья шапка, закрывавшая покатый низенький лоб. Казалось бы - вылитый неандерталец, однако же, маленькие темные, под кустистыми бровями, глазки светились умом и некой житейской хитростью, столь свойственной небогатым купцам и крестьянам. Собственно, из крестьян-то Алферий и вышел, а вот Шпилькин – из лоцманов.
Говорил Самсонов плохо – как-то коряво, медленно, да все время приговаривал протяжное – во-о-от! Вернее – «о-от» - глотал «В» вот так и выходило.
- Мы ить, батюшка, тут одначе, что и хотели бы, да архимнадрит грит – неможно, о-о-т.
Взятку, однако, сунул проворно, умело – правда, не золотом, а собольими шкурками – «рухлядью мягкой».
Хитрый Громов, опять же, всю «рухлядь» переписал, принял, а сославшемуся на неграмотность олигарху велел приложить палец.
Все правильно. А зачем от кого-то зависеть? На государевы нужды – и точка.
Громов писал сам не от хорошей жизни – как выяснилось почти сразу же после вступления в должность, с хорошими писарями на посаде была напряженка. Нет, грамотные-то люди, конечно, имелись в куда большем количестве, нежели, скажем, в среднем по России, все же Тихвинский посад – один из старинных центров иностранной торговли, а в таком деле неграмотным туговато. Но, вместе с тем, все хорошие писаря уже были разобраны – кто в монахи, кто в солдаты, так что в драгуны никого не осталось!
Андрей по этому повожу возмущался:
- А что же? При прежнем-то полковнике, Джексоне, никакого писаря не имелось?
Бывший крепостной Гаврила Изметьев, молодой, лет тридцати пяти, мужик, ныне приставленный к «полковнику» в качестве слуги-ординарца и – как сильно подозревал Андрей – стайного соглядатая – всплеснул руками:
- Дак, как же не имелось-то, батюшка? Был писарь, был. Хороший такой паренек, Корнеем звали. Тихий такой, стало быть, из посадских.
- И куда ж он делся? От государевой службы сбежал?!
- Да кабы так, батюшко! Не, не сбежал.
- Так… умер, что ли?
- Да, тьфу-тьфу – стало быть, жив. Правда, в железьях ныне.
- В каких еще железьях? – Громов грозно вкинул брови. – Кто посмел без моего приказу?
- Так до вас еще, господине… - ординарец смущенно потеребил реденькую бородку. – Когда старый-то полковник, Микола Иваныч, в отставку по старости, стало быть, вышел да съехал, сей же час воеводы-батюшки людишки за Корнейкой метнулись, знали, что добрый писарь.
- Ага! – хлопнул в ладоши капитан-командор. – Значит, это воеводы проделки? Ну, Константин Иваныч!
- Не, господине полковник, не воеводы, - Гаврила отрицательно покачал головой. – Воеводские –то не успели. Монаси Корнейку допрежь их в обитель свели. Там он теперь и сидит, писарь-то, в послушниках… али покуда – в яме.
Выслушав слугу, Андрей призадумался – выходило, что беспредел творил сам архимандрит Боголеп Саблин. Крутость свою показывал! Ну-ну… Терпеть этого было никак нельзя – сегодня писарь, завтра – еще кто-то, по посаду быстро слухи пойдут, глядь – и никто уже «господина полковника» ни в грош ставить не будет! Такие дела надобно пресекать на корню – и быстро.
- Эй, Гаврила! А что – точно монастырские писаря увели?
- Люди монасей видели. Прямо вот сюда, в присутствие, и зашли, да взяли Корнейку под руки.
-Угу, угу, - Громов задумчиво покивал, прикидывая, как половчее исполнить столь важное дело, чтоб и своего добиться, и архимандриту Саблину показать – одначе, без лишнего унижения – кто на посаде хозяин.
- Ты вот что, Гаврила… Онфима, звонаря монастырского, знаешь?
- Длинный такой, сутулый? – задумался слуга.
- Он и есть.
- Не, господине. Близко-то не знаком.
- Это плохо, плохо… - теперь пришла очередь капитан-командора задумчиво покусать губу. – А позови-ка ко мне, Гаврила…ммм… О! Поручика Уварова ко мне позови, Ивана.
Келарь Ипатий, мосластый, звероватого вида, монах в длинной, истрепавшейся местами, рясе, размашисто перекрестившись, вошел в подвал, понимая повыше свечку. Услужливый юркий послушник, забежав вперед, отворил лязгнувшие двери. Пахнуло сыростью и застоявшимся дымом – сложенную в подвале печку все же приходилось топить, дабы не дать вымерзнуть томящимся в монастырской темнице узникам, в большинстве своем раскольникам либо схваченным за недоимки крестьянам.
- Корнейко-отрок где? – покашляв от дыма, Ипатий подозвал служку.
- А вона, отче! – угодливо изогнулся тот. – В уголку дальнем.
Монах ухмыльнулся, пригладил бороду:
- Чую, чую – мочой да калом разит!
- Так ыть там и до отрока сиживали…
- Свечечку подержи, человеце… Инда, и скамеечку принеси.
Чуть обождав, Ипатий уселся, глядя в темноту за частой железной решеткою, которую вовсе не спешил открывать. Посидел, хмыкнул и тихонько позвал:
- Корнейко-писарь тут ли?
- Тут, отче, - запоздало отозвались из-за решетки жалобным, едва слышным, голоском. – Я – Корнейко.
- Сидишь? – ухмыльнулся келарь.
- Сижу, отче, - усевшись на сырой, пропахшей мочою, соломе, писарь угрюмо кивнул.
Обернувшись, Ипатий повелительным жестом подозвал служку:
- А ну, свечечку-то повыше подыми. Так.
Поглаживая бороду, монах с минуту сидел молча, внимательно разглядывая узника, насколько здесь, в полутьме, вообще можно было хоть что-нибудь разглядеть. Писарь Корейко – худой, безусый, с длинными, перевязанными тоненьким кожаным ремешком волосами – сверкнул глазами и вдруг неожиданно зло буркнул:
- В монаси – не пойду!
Келарь чуть со скамейки не упал от столь богомерзкого заявления! Крякнул, покачал головой, да сжав кулаки, сплюнул, осклабился:
- Ишь ты… не пойдет он. Да кто тя спрашивает-то?
- Все равно, не пойду… - набычился юноша. – Не по-божески это, чтоб силком…
- А то не тебе решать, червь!!! – привстав, Ипатий хватанул кулаком об скамейку – та жалобно скрипнула,
