тем, что они, словно отара овец, проследовали его плану, Темный архонт на время притих. Но Дей, Борво, Йорсон и остальные знали наверняка — нет.
После первой ориентировки от Эдорты, ту ловко взял в оборот Борво — вычитывая, что-то переспрашивал, тыкал пальцем в строчки, призывал какого-нибудь из хранителей и ужасно живо консультировался по поводу каждой запятой — а это не какой-нибудь тайный символ? Дей такому положению вещей радовался — и без конца, как по примеру, терся возле Данан. У них так и не вышло поговорить наедине. Не вышло не без причин, разумеется, но что это меняло? Она могла бы уделить ему четверть часа до того, как прыгать в постель к эйтианцу! Можно подумать, они за время странствий не накувыркались!
Впрочем, он тоже мог бы настоять на разговоре, если б откровения о голосе Редгара не поразили его так сильно. Архонт по-прежнему проявлялся голосом и интонациями Тысячи Битв, но теперь, вслушиваясь, Дей ловил себя на отвращении. Он первые подумал, что начинает понимать, отчего у Данан такой скверный характер — как иначе, если она с самого начала ведет в голове настолько сложный диалог? Конечно, у неё это голос не Реда, а голос самого Темного, но… Интересно, а на что похож этот «его собственный голос»?
У Диармайда было из-за чего рассориться с Данан в хлам, но он молчал. Потому что путь ссор в самом деле никуда их не привел. А вот старое, доброе товарищество, как в походном шатре военного лагеря короля Драммонда, в свое время смогло сблизить. Поэтому сейчас Диармайд из кожи вон лез, чтобы быть добрым другом, смешливым компаньоном, приятелем и возможно самую чуточку — чем-то большим. Он мягко касался Данан, подавая листы, прислонялся грудью к женской спине, заходя сзади, чтобы якобы, помочь достать хроники с полки повыше, пододвигал стул, когда Данан снова садилась за стол. И выл в душе от безразличия, с которым Данан принимала каждый жест. Не потому, что это был он, Диармайд, а потому, что, похоже, для нее вообще все утратило важность. Все, кроме того, кому принадлежали её мысли.
Жал, видя недвусмысленное внимание с стороны Диармайда, супился сам на себя. Он не имел права на какую-либо глубокую симпатию, и даже мог поклясться в душе, что не особо-то и привязан к Данан. Вот только… Ей хватит и его собственного внимания! А Дей мог бы охаживать любую другую женщину, да хоть бы Эдорту! Да, конечно, успокаивал себя Жал, его с Данан отношения не подразумевают и не допускают ухаживаний, внимательных знаков, и уже тем более — ревности.
Но разве прошлым вечером, когда он помог ей принять ванну, это не было вниманием, ухаживанием, заботой?
Эльф был готов с остервенением бить Диармайда по лицу весь день, и причина делалась очевидной: Данан может быть с кем угодно, но без него, Жала. А пока она с ним, то — с ним.
Глава 12
Расследование об исчезновении Аберта Вектимара постарались скрыть. Однако шило все равно торчало острием наружу сквозь плотный и хорошо затянутый мешок тайны. Вскоре весть о пропаже некоего ценного пленника облетела дворец, как зараза. Толком никто не знал имен, и пересуды пошли один нелепее другого. Доходило до абсурда — поговаривали, будто сбежал сам Редгар Тысячи Битв или Диармайд, кузен покойного короля и прямой наследник короны.
Молдвинны ничего не подтверждали и не опровергали: им приходилось соблюдать осторожность. Оба воочию вспомнили, что, когда только король Драммонд погиб, а Брайс и Продий вернулись живые и целые, двор лютовал. Никто не желал примиряться с правлением Хеледд, и сейчас, когда речь зашла о высокопоставленных пленниках, трон Даэрдина под ней снова зашатался. Королева теряла контроль тем больше, чем чаще встречала в лицах людей вокруг прямые взгляды. Все складывалось, как предрек отец. Вектимар был не единственным их родовитым пленником. Если одному помогли сбежать, значит, можно вытащить и остальных. Вынужденно присмиревшие прежде лорды и леди стали колебаться в лояльности, а силком порабощать сейчас ропщущих, значило ополчить против себя весь дворец, кроме, может, самых доверенных. Их едва ли наберется больше полусотни.
Альфстанну и Айонаса такое затишье напрягало даже больше, чем любые активные действия. Они находились практически под арестом в собственной комнате. «Сбежавший был опасным преступником! — говорили им. — Это для вашей безопасности! Нельзя рисковать единственной наследницей Батиара Стабальта и героем, давшим отпор парталанцам!».
Нельзя, чтобы они связались еще хоть с кем-то, — не сговариваясь, слышали Айонас и Альфстанна. Преданные сами себе, они с трудом находили, чем себя занять. Ситуацию накаляли шепотки прислуги, хихикавшей за дверью: «О, столько времени наедине! Наверняка камни для верной любви помогут им заделать сыночка!». Зато Стабальт, наконец, принесли приличную одежду — целых три платья! — и это немного скрасило настроение августы. Совсем чуть-чуть, ибо с каждым днем поводов у Альфстанны помрачнеть становилось больше. В надежде ободрить девушку и отвлечь от тягостных мыслей, Айонас рассказывал про свой надел, про сына и дочь, расспрашивал про Батиара, про Толгримма, про Берена, про жеоды.
Будь они неладны, — усмехался август в душе.
Такой вопрос застал Альфстанну поздним вечером. Двор отошел ко сну, её, как обычно, фрейлины приготовили к ночи словно в бордель, и девушка была вынуждена опять облачиться в рубашку мужа. Сверкая стройными ногами, она сидела за столом и ножом для резки фруктов аккуратно выковыривала с одной из друз мелкие розоватые камешки. Затем колола их поперек сечения чем-то напоминающим стальной, убийственно заточенный стилос, переданный на дне сундука вместе с жеодами, при этом нарочно ломая ровные кристаллики до крупной крошки. Закончив, разложила по нескольким пергаментам на порции и завернула минеральную крошку в отдельные конвертики. Насчиталось шесть штук, каждый свободно помещался в ладони. Стабальт протянула Айонасу три.
Тот, не совсем понимая, к чему бы это, принял и попытался отшутиться:
— Это же вроде аметист, да? — уточнил Диенар. Фразу: «Камень любви и верности», — он так и не произнес, но Альфстанна услышала легкую усмешку. Или женского здоровья? Он плохо помнил.
Альфстанна вздернула подбородок и выгнула бровь: за кого он её держит? В самом деле, опомнился мужчина.
— Похож на аметист. Но тон совсем другой, ближе к коралловому. Видите, август?
«Август». Диенар вздохнул: с известного разговора она больше не обращалась к нему по имени и звала неизменно августом или, реже, милордом. От этого нередко грустнел сам Диенар.
Тему случившегося признания они упорно обходили. Настолько упорно, что Айонас даже не
