поняла, что на самом деле ей хочется дать пощечину Дазену – за то, что окружил себя столькими секретами. Теперь, чтобы сохранить секреты этого, вполне возможно, уже мертвого человека, ей тоже придется лгать.
– Это было на балу… на Балу люкслордов. Я танцевала с ним и с его братом. Мне кажется, тогда я его и полюбила.
– То есть вы всегда любили Гэвина? – удивился Кип.
Каррис едва успела заметить ловушку.
– Так… Этот разговор закончен! – поспешно проговорила она.
– Однако после этого вы пытались сбежать с Дазеном. Зачем вам это понадобилось, если вы с самого начала любили Гэвина? Дазен был младшим братом; выходя за него, вы не получали никаких преимуществ. У вас не было никаких причин сбегать с ним – кроме любви.
– Я была молода!
– Я тоже молод. Но я не разрушаю из-за этого мир.
– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь! – вспыхнула Каррис.
– Потому что каждый раз, когда я спрашиваю, мне отвечают ложью и отговорками!
Это лишило ее паруса ветра, хотя отнюдь не успокоило бушевавшую внутри нее бурю. Кип был прав. Он заслуживал правды – но Каррис не могла рассказать ему правду! Он считал своего дядю своим отцом, а отца дядей, ненавидел одного и любил другого, не зная, кто из них кто.
– Кип, – тихо проговорила Каррис, – сколько раз ты рассказывал друзьям о том, что произошло с тобой во время Руского сражения?
– Н-не знаю…
– Прекрасно знаешь.
Некоторое время он молчал, потом сдался:
– Ну, раз или два… когда мы выпивали с ребятами. Некоторые так… восторженно к этому относятся, даже в нашем отряде. В каком-то смысле это кажется… неприличным.
– Я была там рядом с тобой, Кип, и могу подтвердить, что ты не сделал ничего плохого. Фактически в тот день ты вел себя как герой.
Это слово упало между ними, словно съехавший с плеча плащ. Кип не смог его подобрать.
– Мы все вели себя храбро, Кип. Каждый из нас сделал все, что мог, но именно ты переменил ход событий. И теперь не хочешь об этом вспоминать, потому что тот, кто там не был сам, никогда не сможет понять, какой это был ужас – когда этот остров внезапно ожил и принялся нас пожирать; эти мужчины и женщины, превращенные в великанов… и это чувство, когда мы увидели, что сам Призма беспомощен против них. Наш Призма, который может все, что угодно, для которого любая магия проще чем дыхание, – беспомощен! Ты действовал как герой, тебе сопутствовала удача, и это все, что имело значение. Но ты знаешь – как знают все воины, – что тебе запросто могло и не повезти; знаешь, что были и другие, которые показали себя такими же, а то и бо́льшими храбрецами, сделали больше, совершили великие деяния, но из-за того, что им не повезло или просто никто не видел, как они это делали, о них никто не вспомнит.
Кип сглотнул, помолчал.
– Должно быть, это Байя Ниэль проболтался. Об этом даже сложили песню. Песню! Взяли какую-то старую застольную песню и вставили туда мое имя! Меня чуть не вырвало.
– Это был не Байя Ниэль, – сказала Каррис.
– Что?
– Это была я. Я рассказала о случившемся нескольким из самых популярных менестрелей на Яшмах.
Лицо Кипа скривилось, словно он узнал о ее предательстве.
– Но вы же… вы же понимаете! Как вы могли?
– Потому что это правда, Кип. Это не вся правда, и эта правда может быть неправильно понята, но если что-то можно неправильно понять, это не значит, что это нужно держать в тайне. И кроме того, может наступить день, когда тебе понадобится Имя.
– Мне не нужно другого имени, – буркнул Кип, снова превращаясь в угрюмого подростка. – У меня их и так слишком много.
– Я не имею в виду такое имя, как Кип, – я говорю о таком, как Молот. Таком, о котором поэт сказал: «Стал именем я славным» [1].
Если он не читал Гевисона – ему же хуже».
– Такого я тоже не хочу.
– Я не закончила. Даже ты сам с трудом можешь рассказать о битве, в которой все оказались молодцами. Ты не провалил задание. Не выстрелил из мушкета в тот момент, когда твой друг повернулся и попал под выстрел, так что пуля разворотила ему лицо. Не испугался и не побежал. В тот день мы вели битву с силами, неподвластными человеческому пониманию, и если она не закончилась победой для нас, то, по крайней мере, не стала победой для наших врагов.
Губы Каррис внезапно пересохли. Сейчас ей придется сплести для него рассказ из смеси правды и лжи, и он никогда ей этого не простит.
– А нам в войне Ложного Призмы никогда не было так просто. Ни в одном из сражений. Разве ты станешь рассказывать о своих деяниях, если тебе кажется, что ты все сделал неправильно? Если ты повел себя как трус и из-за этого погибли твои друзья? Или, может быть, тебе будет не так мучительно повествовать о том, как ты едва не умер, потому что тебя предали твои же родные, бросившись бежать, когда они с легкостью могли тебя спасти? Человек, сегодня проявляющий себя героем, завтра может обернуться трусом, так что порой даже рассказ о собственном героизме напоминает нам о собственной трусости.
Моим братьям и сестрам по Черной гвардии приходилось драться и убивать своих родственников, с которыми они до этого сто раз встречались. Товарищей по учебе, с которыми они вместе строили каверзы нашим магистрам. Бывших возлюбленных, с которыми они обменялись первым поцелуем. Самита питала безответную любовь к одному необычайно красивому кавалеру. Его семейство оказалось в рядах наших врагов. Самита входила в ударный отряд, который проник в город и обнаружил этого кавалера и его друзей – вместе со своими семьями они прятались в одной из больших городских конюшен. Отряд забаррикадировал двери и поджег строение. Она слышала, как он сгорает там заживо, как молит пощадить – не его, но его родных, которые находились там же вместе с ним. Самита всегда любила лошадей, верховая езда была ее единственным прибежищем от забот. Теперь она садится на лошадь, только если нет другого выхода. Она не чувствует себя достойной после того, как они спалили двести семьдесят этих благородных существ, не говоря уже о людях. Ей тогда было шестнадцать лет.
Кип был потрясен.
– Я не знал, – вымолвил он.
– Потому что это не та история, которую воины любят рассказывать. Даже навеселе.
– И у вас с моим отцом
