Кипа. И кожа…» Кожа была покрыта въевшейся грязью, бесцветной для ее париллового зрения. Тея вернулась к видимому спектру, но в нем было все еще слишком пыльно, и она не смогла различить ничего. Снова перейдя к париллу, Тея перевернула руку другой стороной…
Ни на ладони, ни на запястье не было шрамов, характерных для извлекателей. «Это не Кип! Должно быть, один из башенных рабов. Что он вообще делал там, наверху, в такую грозу?» Тея отшвырнула руку в сторону. Ей не было дела до какого-то раба.
Где-то в глубине ее души эта мысль осталась, словно высеченная в камне. Она будет еще долго преследовать Тею – но сейчас ей было наплевать.
«Кип… Дражайший Орхолам, где же Кип?»
Она пробиралась через завалы, пронизывая пыль парилловым зрением. Вдруг куча щебня впереди зашевелилась и просела, и Тея услышала кашель. Стремительными прыжками она подбежала к этому месту… Да, это был Кип, лежавший вниз головой на груде обломков. Когда на него обрушилась башня, он создал вокруг себя люксиновое яйцо, но у него быстро закончился воздух, и ему пришлось позволить яйцу разрушиться.
Схватив его за руку, Тея вытащила его из его тесного убежища. Он весь перепачкался; проливной дождь мгновенно превратил в грязь слой пыли, осевший на его лицо.
Несколько секунд Кип ошарашенно глядел на нее, со вздымающейся грудью, все еще продолжая кашлять. Он казался перепуганным, словно маленький ребенок. Этот страх никак не сочетался с магией такого уровня, какой он только что показал. Тея протянула ему тряпку, чтобы он замотал лицо от пыли, но Кип внезапно сгреб ее в медвежьи объятия.
На какой-то момент она совершенно остолбенела, но уже в следующий вдруг растаяла. К ней так давно никто по-настоящему не прикасался! Она даже не помнила, когда это было в последний раз. А тут Кип, со своим невинным объятием, как бы говорящим «я ужасно рад тебя видеть», «ты очень для меня важна»… О боги! В самом этом физическом ощущении было что-то особенное: принятие за пределами слов, радость, которая не могла не быть истинной. Однако Тея продолжала стоять, застыв на месте, – внезапное возвращение Кипа из царства мертвых застигло ее врасплох, равно как и наплыв собственных чувств. Она не ответила на его объятие, даже несмотря на растущую внутри абсолютную, всеобъемлющую, крайнюю потребность обнять его. Ей так хотелось ухватиться за кого-нибудь – нет, не просто за кого-нибудь… это была не просто потребность в контакте… то есть и это тоже, конечно… Но ей нужен был контакт именно с Кипом. Ее другом.
Ее лучшим другом – тем, который видел ее такой, как она есть.
Вздымавшийся в ее груди прилив уничтожал, вымывал из нее все наносное – все предубеждения и предрассудки… Однако как раз в этот момент Кип разомкнул объятия, вдруг почувствовав себя неловко из-за ее пассивности. «Нет!» – кричал ее ум, но руки – руки-предатели – так и не поднялись к нему.
– Прости. Спасибо тебе, – быстро проговорил Кип, словно стараясь прикрыть свои действия, отменить случившееся, не чувствовать себя отвергнутым.
«Нет! Орхолам, нет! Я вовсе не этого хотела!»
Однако Тея так ничего и не сказала, так и не шевельнулась.
Кип повернулся. Они стояли на самом краю груды обломков – вместе они прошли завал насквозь. Тем не менее они пришли слишком поздно. Кип снова надел свои синие очки, чудесным образом оставшиеся целыми, и принялся извлекать – так же легко, быстро, словно это было проще простого. Через несколько мгновений они увидели лестницу, ведущую к краю того здания, где по-прежнему находились Перекрест и Винсен.
Кип с Теей поднялись к ним. Охота еще не была закончена: молодые гвардейцы стояли в напряженных позах, словно собаки, рвущиеся с поводка.
– Вон он! – показал Перекрест.
Каблук уже почти выбрался с еще людного, но быстро пустеющего рыбного рынка. Торговцы бегали взад и вперед, заканчивая упаковывать свое добро, чтобы не потерять весь свой улов и дневной заработок. Винсен наложил стрелу на тетиву, но его лук был распрямлен – пока что стрелять было некуда, а долго стоять, натянув тетиву длинного лука, попросту невозможно.
Каблук появился на дальнем краю рынка. Он обернулся лицом к ним и хищно улыбнулся, поднес кончики пальцев к подбородку и выбросил вперед в издевательском салюте, потом повернулся и не спеша пошел прочь. Напрягая мощные мышцы спины, Винсен натянул тетиву тугого лука и прицелился, не обращая внимания на то, что перед Каблуком то и дело мелькали люди, заслоняя его.
Расстояние было не меньше двухсот шагов. Молодая мать пыталась утащить с улицы троих детей, но у нее не хватало рук – в одной она держала сразу несколько предметов, в другой негодующего младенца. По меньшей мере один из детей ревел в голос.
– Винсен, – с сожалением проговорил Перекрест, – он слишком далеко. На таком…
Винсен выпустил стрелу.
Тея зажала рукой рот, уверенная, что сейчас увидит пронзенного малыша. Стрела летела слишком стремительно, чтобы за ней уследить. Взгляды всех четверых – ее, Кипа, Перекреста и самого Винсена – не отрывались от Каблука. Вот он дошел до угла, обернулся… и вдруг покачнулся и рухнул вбок. Если даже на нем и была кольчуга, стрела пробила защиту и вонзилась ему в грудь.
У них ушло несколько минут на то, чтобы пересечь пустой рынок и добраться до тела. Каблук был мертв. Ни на рынке, ни на улицах уже никого не было. Никто не собирался вмешиваться в их разборки между собой – по крайней мере не сегодня, когда гроза, дождь и молнии не различали добрых людей от злых.
Лишь удостоверившись, что Каблук мертв, Винсен наконец снял тетиву со своего здоровенного тисового лука. Смерть гвардейца, казалось, не вызвала в нем никаких чувств, кроме удовлетворения. Перекрест окинул его недоверчивым взглядом, явно пораженный не только меткостью выстрела.
– Какого черта, Винсен? – спросил Кип. – Его же окружало, наверное, с полсотни людей! Как ты вообще мог стрелять, когда на линии выстрела было столько гражданских?
Тот поглядел сперва на Перекреста, потом на Тею и, наконец, на Кипа. Тее недавно случилось убить человека, и это вызвало у нее потрясение и слезы. Сперва она тоже была в остолбенении, не зная, как понять, как правильно интерпретировать произошедшее, хотя окончательность содеянного дошла до нее сразу. Так что теперь она не торопилась судить того, кто казался невозмутимым после совершенного им убийства. У каждого это бывает по-своему.
Однако в глазах Винсена не было того остолбенелого выражения, которое бы говорило, что он еще
