инстинкт самосохранения,
– что пересилить этот инстинкт зачастую может только въевшаяся в плоть и кровь привычка почти так же инстинктивно, не раздумывая, подчиняться приказам начальника,
– что такая привычка может быть выработана только непрестанной муштрой, то есть тренировкой в автоматическом выполнении приказов (это не исключает, конечно, необходимости воспитания у солдата патриотизма, чувства долга и развития на этой основе того, что именуется сознательной дисциплиной),
– что (как отмечал еще известный русский военный публицист Н.Д. Бутовский) даже желание честно служить, даже готовность к самопожертвованию «никоим образом не может заставить человека полюбить, например, стрельбу, одиночную выправку, гимнастику, а тем более разные военные формальности, которые подчас бывают надоедливы»502, что здесь, по крайней мере, русского человека опять-таки надо именно муштровать, то есть требовать повторения определенных действий, пока они не окажутся доведенными до автоматизма (точно так же, как при выездке лошади).
Это непонимание прекрасно отражено, например, в сводке политотдела 23-й стрелковой дивизии УВО о состоянии дисциплины за второй квартал 1932 г. Возмущаясь тем, что дисциплинарным взысканиям в дивизии за этот период было подвергнуто аж 68 % красноармейцев и младших командиров, политработники подчеркнули, что «это не соответствует общему культурному уровню широких масс трудящихся Советского Союза» (то есть их «идейной убежденности», «беззаветной преданности» и т. п. – А.С.)503.
Тот же взгляд изложил, выступая 22 ноября 1937 г. на Военном совете при наркоме обороны, и член Военного совета СКВО корпусной комиссар К.Г. Сидоров: «Мы считаем, что подход со стороны командного состава к различного рода проступкам чрезвычайно неправильный, и наряду с этим политико-воспитательная работа была поставлена очень слабо, и там, где можно было бы товарищам рассказать, разъяснить, там принимались меры дисциплинарного взыскания»504. А выступивший вслед за ним член Военного совета Харьковского военного округа (ХВО) бригадный комиссар К.И. Озолин прямо-таки афористично сформулировал этот взгляд на сущность воинской дисциплины. Отметив, что на красноармейцев стали накладывать больше дисциплинарных взысканий, он негодующе заявил: «Тут преследовалась цель выработать солдата, а не революционного бойца»505. Трудно более ясно выразить непонимание специфики военного дела, характерное для русской радикальной интеллигенции вообще и марксистской – в частности!
Непонимание основ воинской дисциплины отразилось и в «либеральном стиле»506 Временного дисциплинарного устава РККА 1925 г. (действовавшего до октября 1940-го). Как хорошо видно из таблиц 22 и 23, предусмотренные им меры принуждения для нарушителей дисциплины были значительно мягче, чем в иностранных армиях тех лет и в русской начала ХХ в.
Таблица 22
Дисциплинарные права начальников в отношении рядовых в армиях начала 30-х гг. и в русской армии начала ХХ в.507
Таблица 23
Дисциплинарные права начальников в отношении младших командиров в армиях начала 30-х гг. и (только в отношении сверхсрочников) в русской армии начала ХХ в.508
К этому следует добавить, что арест с содержанием на гауптвахте в «дорепрессионной» РККА являлся фактически не наказанием, а отдыхом от занятий и работ. Согласно дисциплинарному уставу 1925 г., на гауптвахте должны были иметься «шахматы, шашки, радио и проч[ие] развлечения», физическим трудом арестованных красноармейцев заниматься не заставляли509. В общем, страх перед наказанием нарушителей дисциплины в «дорепрессионной» РККА останавливал в меньшей степени, чем мог бы.
Непонимание основ воинской дисциплины породило также утопическую идею ограничить подчинение военнослужащего воинской дисциплине теми или иными временными рамками. Временный устав внутренней службы РККА 1924 г. (отмененный лишь в декабре 1937-го) провозглашал, что, «находясь в рядах армии», военнослужащий может быть в положении «на службе» и в положении «вне службы». При этом в мирное время состояние «на службе» налицо лишь тогда, когда военнослужащий фактически исполняет те или иные обязанности по службе, а в военное (а также во время маневров или в боевой обстановке в мирное) – когда он находится налицо в своей части. А «вне службы», разъясняли в 1925 г. советские юристы, «военнослужащий у нас принципиально не отличается от прочих граждан республики, и воинская дисциплина в отношении него представляет лишь немногие требования, как-то: требование своевременной явки на службу или требование сохранения выданного ему обмундирования». «Вне службы» командир и подчиненный являются товарищами (то есть людьми, равными по своему положению. – А.С.)510.
Иными словами, военнослужащих приучали к мысли о возможности неподчинения начальникам. Да, временные рамки, в которых такое неподчинение считалось допустимым, четко оговаривались – но сознание не у каждого способно безотказно переключать его из положения «вне службы» («можно») в положение «на службе» («нельзя»). И не все способны противостоять соблазну не выполнить приказ, если выполнение сопряжено с лишениями или опасностью (то есть противоречит биологической природе человека). Таким нужна привычка бессознательно подчиняться начальнику – а она может выработаться только, если военнослужащий будет знать, что обязан подчиняться всегда, везде, в любой обстановке. Не случайно генерал от инфантерии А.Р. Дрентельн (в бытность его в 1881–1888 гг. командующим войсками Киевского военного округа) ответил однажды подпоручику, провозгласившему в офицерском собрании тост «за здоровье Александра Романовича»: «Позвольте, позвольте! Тут нет Александра Романовича, я и в бане командующий войсками» (в армии, комментировал этот случай генерал от инфантерии П.Д. Ольховский, «подчиненные никогда не должны забывать, что они подчиненные, а начальники всегда начальники»…)511.
Однако в РККА, настаивали советские юристы 20-х гг., «солдат остается гражданином, подчиненный – товарищем своего начальника», а отсюда «слепому подчинению нет места» (выделено мной. – А.С.).
«Отсюда уже ясно, – продолжали они, – насколько более узким является у нас понятие в[оинского] п[реступления] по сравнению с понятием в[оинского] п[реступления] в военно-уголовном праве царской России (или современных буржуазных государств), где, например, оскорбление даже вне службы «низшим чином» офицерства считалось (а в буржуазных государствах и теперь считается) серьезным в[оинским] п[реступлением]»512 («вне службы» советский устав внутренней службы 1924 г. не требовал и отдавать начальнику честь). Отсюда уже ясно, закончим мы, что дисциплина в РККА не могла быть столь же крепкой, как в армиях «царской России» и «буржуазных государств»…
Не понимая основ воинской дисциплины, не принимая в ней принуждения, радикальная интеллигенция тем более не могла понять значения таких средств укрепления дисциплины, приучения к автоматическому подчинению своей воли воле начальника, как соблюдение внешней субординации и строевая подготовка.
Привыкшие считаться лишь с разумом и забывать о человеческой психологии, русские интеллигенты вполне естественно должны были видеть во внешней стороне воинской дисциплины лишь то, что видел в ней, например, Б.П. Поляков, инженер, надевший в 1941 г. форму младшего воентехника – «проявление тупого и бессмысленного кривляния и комедиантства»513. Это же искреннее непонимание и неприятие русским
