пехотного Переволоченского полка 44-й пехотной дивизии полковник Бонч-Бруевич: те из мобилизованных, кто отслужил срочную после 1905-го, «на второй день после появления в казармах ничем не отличались от кадровых солдат», «длительный отрыв от армии» на них «не действовал»456…
Как отмечал такой знаток русского военного быта, как генерал П.Н. Краснов, дисциплинировать солдат помогал и личный пример, подаваемый дисциплинированным офицерством. «Когда на полковом дворе выстраивалась пестрая команда новобранцев, еще не стряхнувших хмельной угар проводов, раздавалась команда «смирно», вытягивались офицеры и провожавшие команду солдаты и чинно с рапортом шел к командиру полка начальник команды, – самые озлобленные сердца сжимались перед чем-то новым и непонятным – перед воинской дисциплиной.
– Как стоишь? Ноги составь! – раздавался грозный оклик, и парень, еще неделю тому назад распущенный и своевольный, покорно вытягивался.
Казарма и воинский строй захватывали его. Они говорили ему, что иначе нельзя [выделено мной. – А.С.]. Тянулся седой батальонный командир перед полковым, тянулись офицеры перед батальонным и стояли навытяжку перед ним, держа руку под козырек и глядя прямо в глаза. И, расходясь по ротам, озорные парни шептали друг другу: «Тут, брат, держись… нельзя… потому дисциплина…» – «Н-да, брат, это служба»457.
Или общее построение полка: «Все встрепенулись. Команды следуют за командами. Люди выравниваются, тянутся, стараются. Строгие подпоручики и поручики обращаются в песчинки, которые то подают на пол-носка вперед, то осаживают чуть-чуть назад. Грозные ротные замерли на своих местах. Старший штаб-офицер волнуется». Наконец, появляется командир полка. Но поведение офицеров уже создало впечатление, что «это не просто человек […] но – командир полка. Человек, который со всей этой массой может сделать все, что угодно. Может повести на смерть, может загонять на плацу до седьмого пота, может наградить, накормить, напоить и может заставить терпеть холод и голод»458…
В итоге русский солдат кануна Первой мировой был куда более дисциплинирован, чем красноармеец 30-х гг.
Тогдашние рядовые, писал тот же М.Д. Бонч-Бруевич, «тянулись не только перед каждым субалтерн-офицером и фельдфебелем, но готовы были стать во фронт перед любым унтер-офицером», солдат «даже взводного называл из подобострастия не «вашбродием», а «вашскородием» и был покорен, послушен и на редкость удобен для полкового начальства»459. После команды «Вперед!», вспоминал о первом бое 9-й роты 13-го лейб-гренадерского Эриванского полка 22 сентября (5 октября) 1914 г. капитан К.С. Попов, гренадеры крестились, но, «привыкнув слепо повиноваться» (выделено мной. – А.С.), рота «двинулась вперед красивой длинной лентой, выравниваясь на ходу, как на параде»460. О том же рассказывал в ноябре 1937 г. и Маршал Советского Союза А.И. Егоров, вышедший на Первую мировую командиром роты 132-го пехотного Бендерского полка: «Под ложечкой сосало и волосы дыбом вставали, когда мы пошли первый раз в атаку 13 августа 1914 г. Вот что значит идти прямо на противника […] но в данном случае дело решалось определенными условиями воинской дисциплины»461.
То, что в 1914 г. русская пехота «высоко стояла в смысле натиска, презрения к смерти и дисциплины», признавали и немцы462.
В сочетании с дисциплинированностью офицеров и унтер-офицеров – обуславливавшей их требовательность к себе и подчиненным и способствовавшей поэтому усвоению ими и подчиненными своей специальности – дисциплинированность солдат и обеспечивала хорошую, а то и отличную выучку одиночного бойца и мелких подразделений русской армии начала ХХ в.
Именно крепкой дисциплинированности – заставляющей выполнять свои обязанности как можно лучше – следует, на наш взгляд, приписать такое нередкое в русской армии кануна Первой мировой войны явление, как занятия солдат в свободное время… огневой подготовкой. «[…] Всегда можно видеть в казарме, во время обеденного отдыха группу гусар, занятых у прицельного станка», – вспоминал, например, о буднях 3-го гусарского Елисаветградского полка конца 1900-х гг. ветеран этой части полковник А.И. Рябинин; упомянутый выше немец Г. фон Базедов в 1909 г. наблюдал, как казаки 3-го Кубанского пластунского батальона в воскресенье «развлекались» стрельбой по мелким мишеням463. Конечно, такое усердие стимулировалось требовательностью тогдашних командиров частей к искусству стрельбы (на стрельбу, подтверждает Рябинин, в полку обращали «особое внимание»464), но прямо посягать на свободное время солдат начальство наверняка не решилось бы…
Почему же «предрепрессионная» РККА была дисциплинирована хуже, чем русская армия кануна Первой мировой войны? Причиной тому было господство в СССР 20-х – середины 30-х гг. идеологии воинствующего марксизма – привившее армии невоенный уклад, лишившее ее солдатского духа, приведшее к «рассолдачиванию» армии.
Здесь надо вспомнить, что творцом этой идеологии была радикальная интеллигенция XIX века – мировоззрение которой уходило корнями в эпоху Просвещения с ее культом разума, вульгарно-рационалистским подходом ко многому из того, что нельзя «поверить алгеброй» (вспомним Ш. де Монтескье, объявившего честь смешным предрассудком, или Д. Дидро, который всерьез стушевался, когда Л. Эйлер в шутку привел ему в качестве доказательства существования Бога математическую формулу), с ее обусловленным феодальными порядками XVIII века акцентом на равенстве людей, а не на различиях (в том числе и естественных) между ними. Отсюда шла недооценка биологического начала в человеке, человеческой психологии и, как следствие, патологическое непонимание радикальной интеллигенцией специфики военной профессии, непонимание того, что работа эта (как писал генерал М.И. Драгомиров) особенная (ведь «для пользы общей» военный жертвует своей «кровью и жизнью»465), предполагающая постоянное подавление в себе инстинкта самосохранения – и требующая поэтому совершенно особого психологического настроя.
Указанное непонимание проявлялось прежде всего в отрицании необходимости подлинного военного профессионализма. Радикальная интеллигенция никак не желала понять, что для создания требуемого войной психологического настроя надо добиться сосредоточения мыслей военного исключительно на том, что связано с войной и подготовкой к ней, выработать у него совершенно особое (если угодно, кастовое) сознание. Отсюда появилась, в частности, пресловутая идея замены постоянной армии «всеобщим вооружением» народа, рабочих и т. п. – с завидным постоянством выдвигавшаяся сначала либералами, а затем социалистами. Во время революций 1848–1849 гг. даже здравомыслящие, казалось бы, немцы требовали ликвидации специальных военно-учебных заведений (с тем, чтобы, например, высшее военное образование давать на кафедрах военной подготовки гражданских университетов); что же говорить о русской интеллигенции – у которой, по известному замечанию Н.А. Бердяева, увлеченность идеей приобретала прямо-таки религиозный характер?
Столкновение после Октябрьской революции с реальной жизнью заставило В.И. Ленина отказаться как от планов замены профессионального госаппарата периодически сменяемыми «кухарками», которые «должны учиться управлять государством», так и от идеи замены профессиональной армии всеобщим вооружением пролетариата. Однако пренебрежение к профессионализму государственных служащих у возглавившей СССР радикальной интеллигенции («старой большевистской гвардии») осталось, и командир РККА рассматривался ею как прежде всего «сознательный гражданин» с массой не связанных с профессией обязанностей. Яркая иллюстрация такого подхода
