– реплика, прозвучавшая на заседании бюро ВЛКСМ 130-го стрелкового полка 44-й стрелковой дивизии КВО 11 ноября 1935 г. Критикуя не выполнившего комсомольское поручение (организовать во время маневров изучение биографий «вождей») комвзвода Ф. Шевченко, один из выступавших заметил: «Шевченко себя, по-моему, не чувствует комсомольцем, а только командиром взвода»466.
Характерны также эпизоды партсобрания управления 59-й стрелковой дивизии ОКДВА 14 апреля 1937 г. Выслушав просьбу командира дивизии комбрига М.Д. Соломатина не посылать его в связи с предстоящими учениями на районную партконференцию, работник политотдела дивизии А.Ф. Голобородов в форме, не допускающей возражений, заявил: «Причину считать неудовлетворительной». И Соломатин был оставлен в списке кандидатов в делегаты; отклонили и самоотвод, взятый по той же причине еще одним командиром: «Мотивы неуважительные»467…
Командиру РККА упорно не давали стать солдатом, то есть человеком, который должен заботиться исключительно о том, чтобы суметь защитить с оружием в руках интересы своей страны. Ему (как, в той или иной мере, и всем гражданам СССР) навязывали стандарт поведения русской радикальной интеллигенции, предполагавший:
– увлеченность общественно-политическими проблемами (в данном случае она подразумевала активное изучение марксистско-ленинского учения, истории ВКП(б) и событий и проблем текущей политики) и
– активное участие в общественной работе (включая и ту, которая обуславливалась членством в ВКП(б) или ВЛКСМ и которую тогда формально отделяли от собственно общественной, именуя партийной работой). В условиях, когда в «кружки по проработке вопросов текущей политики» стремились непременно вовлечь даже жен комначсостава, когда среди них проводили даже «теоретические конференции по проекту Сталинской Конституции», когда политорганы сокрушались, что «читка газет среди жен проходит плохо», что «мужья коммунисты плохо работают над повышением политического уровня своих жен»468 – в этих условиях о самом комначсоставе и говорить не приходилось.
В итоге жизнь командира РККА была лишена цельности; он не мог сосредоточиться на выполнении своей профессиональной задачи (обучение, воспитание и вождение войск) и должен был разрываться между военным ремеслом, обязательной политической учебой и обязательной же общественной работой.
Это, во-первых, забирало у командира часть времени, необходимого для выполнения служебных обязанностей и повышения квалификации (так было еще в военной школе; из-за «общественной, партийной и клубной нагрузки», отмечали в конце 20-х гг., занятость беспартийного курсанта доходит до 12 часов в сутки, а партийного – до 14–15; «времени на самостоятельную работу нет»469). Даже после того, как приказ наркома обороны № 0103 от 28 декабря 1935 г. потребовал уменьшить перегрузку комначсостава, – даже тогда, согласно распоряжению начальника Генерального штаба РККА от 6 января 1936 г., из 189 рабочих часов командира в месяц 39 (20,6 %) отводилось на партийную и общественную работу (30 часов) и марксистско-ленинскую подготовку (9 часов) 470. «Вредно отражается на боевой подготовке командира чрезмерная загрузка массовой работой», – констатировал в своем докладе от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» М.Н. Тухачевский. Начальник штаба ОКДВА комкор С.Н. Богомягков еще 14 декабря требовал укладывать общественную работу комначсостава в два вечера в неделю – чтобы выполнить предписание приказа наркома № 0106 от 3 ноября 1936 г. о предоставлении командиру трех свободных вечеров в неделю для профессиональной учебы471.
Тот же приказ № 0106 требовал уделять непосредственному обучению и руководству подразделением не менее 50 % бюджета времени командира. Однако, например, в ОКДВА еще весной 1937 г. у комсостава ротного звена на это оставалось не более 30 % (в среднем 20–25 %)472. Изучение бюджета времени командира разведроты 35-го стрелкового полка 12-й стрелковой дивизии на январь 1937 г. подтвердило, что в значительной степени в этом были повинна обязательная общественная работа. На нее у комроты ушло 15,2 % времени, тогда как на непосредственное обучение роты и руководство ею – всего 9,8 %, а на личную учебу по военным дисциплинам – 4,8 %473.
Перегрузка комсостава, подчеркивалось в «Кратком отчете по итогам боевой подготовки войск ОКДВА за период декабрь 1936 – апрель 1937 учебного года» (от 18 мая 1937 г.; в дальнейшем – отчет штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г.), по-прежнему является одной из причин низкого качества проводимых им занятий…
Что же до марксистско-ленинской подготовки (которая входила составной частью в командирскую подготовку), то, например, в КВО в 1934/35 учебном году она должна была занимать (в зависимости от категории командира) от 21 до 25 % всего времени, отводимого на изучение военных и общественно-политических дисциплин (80 часов из 320–380)474. В условиях слабой профессиональной подготовленности комначсостава РККА эти часы были бы далеко не лишними для занятий той же тактикой или общеобразовательными дисциплинами.
Нельзя не упомянуть и об ущербе, который наносила боевой подготовке практика проведения политзанятий с бойцами не политруками, а командирами взводов. «Готовясь на дому к политзанятиям», указывал в своем докладе от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» М.Н. Тухачевский, комвзвода «не успевает готовиться к занятиям специальным и тактическим» – тем более что он вынужден тратить время еще и на прохождение инструктажа у политрука475.
Конечно, политзанятия того или иного рода в армии абсолютно необходимы, совершенно правильной была и идея проведения их командирами подразделений. Ведь это повышало авторитет командира – человека, который всему обучает солдат сам и отвечает в подразделении абсолютно за все. Не зря в германской армии тех лет политзанятия «не могли быть поручаемы никому, кроме офицеров»476. Но в РККА 20-х – середины 30-х гг. политзанятия не ограничивали свою цель выработкой у бойца идеалов и/или их укреплением. Они стремились дать ему такой объем знаний по теории марксизма-ленинизма, истории ВКП(б) и событиях в стране и мире, который скорее подошел бы слушателю совпартшколы: эти знания должны были помочь уволенному в запас красноармейцу стать активным пропагандистом политики партии среди односельчан и в «рабочих коллективах». Ведение таких политзанятий требовало, конечно, значительно больше времени для подготовки, чем «укоренение в сознании» солдата куда более простой и понятной «идеи отечества» (чем занимались, к примеру, германские офицеры477). Да и объем занятий оказывался слишком велик.
О явном перекосе в сторону политической подготовки в «предрепрессионной» РККА свидетельствуют и многочисленные проявления недовольства этим со стороны военнослужащих, фиксировавшиеся политорганами и особыми отделами. «Когда только изучать эти постановления ЦИК и СНК, уж больно много их напекли», – сокрушался, например, в 1932 г. курсант Ульяновской бронетанковой школы Шитоносов. «Там наговорят, а тут дышать свободно некогда, все нужно зубрить, что там говорят», – возмущался красноармеец 5-й механизированной бригады БВО Дьячков, вынужденный изучать материалы декабрьского (1935 г.) пленума ЦК ВКП(б). «Вожди наболтают, а тут прорабатывай целый год», – ворчал, «прорабатывая» в январе 1936 г. речь И.В. Сталина на совещании академиков Красной Армии, красноармеец 76-го стрелкового полка 26-й стрелковой дивизии ОКДВА Бибиков478. У комначсостава постоянно
