отчаянно пытался не плакать. – А потом она просто… просто закрыла дверь в кухню, и я ушел. – Я крепко зажмурился, сдаваясь слезам. – И я оставил ее там, в доме, с ним, и я так адски виноват, Шаннон!
– Джонни…
– Прости… – Качая головой, я зарылся лицом ей в шею и повторял «Прости» снова и снова, пока не начал задыхаться.
Шаннон плакала вместе со мной, и я понимал, что никогда не забуду решение, которое принял в ту ночь.
– Если бы я смог вернуться в прошлое, я бы это сделал… И все было бы иначе.
– Посмотри на меня, – всхлипнула Шаннон, но я покачал головой. Мне было слишком стыдно. – Джонни Кавана, посмотри на меня! – Когда я не исполнил ее просьбу, она сжала мое лицо маленькими ладошками и заставила поднять голову.
– Прости, – шептал я. – Прости…
Я замолчал, когда ее губы коснулись моих губ. Содрогаясь, я ответил на поцелуй, чувствуя, как ее слезы смешиваются с моими.
– Не вини себя, – пробормотала Шаннон, отрываясь от меня. – Ты не должен ни перед кем извиняться за то, чего не сделал. Ты хороший. Ты спас меня. Спасал много раз. Так что не взваливай на себя это. Никогда. – Шмыгая носом, она стерла мои слезы и шумно вздохнула. – Договорились?
– Да… – кивнул я, утопая в ее словах. Она не винила меня. Она не злилась на меня. Она не ненавидела меня. – Договорились.
– Я люблю тебя, – шепнула Шаннон, все так же сжимая мое лицо. – Навсегда.
Судорожно выдохнув, я поцеловал ее припухшие губы.
– Больше всего в мире…
– Можно мне остаться на ночь с тобой? – спросила она потом. – Я просто… хочу быть рядом с тобой.
– Да, – тихо и хрипло ответил я. Мое сердце неслось со скоростью света. – Оставайся со мной.
Я подождал, пока она сползет с моих коленей и заберется под одеяло, разделся и лег рядом.
– У тебя всегда такая горячая кожа, – прошептала она, когда я обнял ее и прижал к груди. – Так приятно… – Она легла на мою руку, прижалась щекой и глубоко вздохнула. – Ты пахнешь домом…
Задрожав, я обхватил ее, прижал к себе и поцеловал в подбородок.
– Ты и есть дома.
* * *
Уходя утром, я оставил спящую Шаннон в своей постели. И еще много часов спустя я чувствовал ее на коже. Я принял душ, надел чистую форму, уехал далеко от этой девчонки, но все равно чувствовал ее.
«Ты справишься, Джонни, – звучал в моем уме ее голос. – Ты будешь блистать».
Чувствуя, как крутит в животе, я сел на скамейку в раздевалке Академии, пройдя этим утром все возможные медицинские проверки, и старался выровнять сердечный ритм. Тревога грызла меня, адреналин пульсировал в венах в бешеном ритме, заставляя колени трястись.
Я помахал руками, еще раз вздохнул и покрепче затянул шнурки кроссовок, а потом сосредоточился на перевязке бедра. Отключившись от всего вокруг, я выкинул все из головы и накладывал повязки, пока не остался доволен уровнем поддержки. Встав, я подвигал руками и ногами, покрутился из стороны в сторону, убеждаясь, что готов идти.
Они меня ждали.
Прямо у выхода.
Вот оно…
«Ты справишься, – мысленно убеждал я себя. – Ты рожден для этого».
В дверь раздевалки громко постучали, раздался голос моего тренера:
– Пошли, Кавана.
– Иду! – откликнулся я, не в силах подавить дрожь от возбужденных нервов.
Закрыв глаза, я перекрестился и мысленно вознес молитву.
Пожалуйста, Господи, не дай мне облажаться…
Телефон тренькнул, сообщая, что пришло эсэмэс. Я быстро разблокировал экран и открыл текст.
Ш.: Ты сможешь, Джонни Кавана. Покажи им, на что ты способен, и блистай. Я горжусь тобой. Я люблю тебя (охрененно сильно). хх
Чтоб мне…
72. Удар молнии
ШАННОН
Я сидела в первом ряду в церкви Святого Патрика, в прекрасный майский день, с братьями по обе стороны, и мне казалось, что на лице застыла маска, пока бесчисленные люди возникали передо мной, пожимали руку, говорили, как соболезнуют нашей утрате. Я не знала, о какой именно утрате они говорят – то ли о нашей матери, которую убили, то ли об отце, который ее убил.
Пятеро моих братьев выглядели прекрасно в одинаковых черных костюмах с белыми накрахмаленными рубашками, при черных галстуках – миссис Кавана получила все это с доставкой на дом в субботу, до розария. Мне она купила черное платье до колен, кардиган и черные туфли. В разгар кризиса, когда мой мир рушился, все, что вертелось в голове, – мне так идет это платье. Странная и неуместная деталь, но мысль эта все крутилась и крутилась.
Я неотрывно смотрела на гробы с телами моих родителей, стоявшие бок о бок перед алтарем.
Его гроб стоял справа.
Ее гроб – слева, ближе к нам.
Мы были как будто ступеньки лестницы: Даррен сидел на краю скамьи, Джоуи слева от него, потом я, потом Тайг, Олли и, наконец, Шон.
Даррен, как глава семьи, в тяжелое время благодарил всех, кто выражал нам сочувствие; Джоуи сидел застывший, упершись взглядом в мамин гроб, и был как будто в трансе, не обращая внимания на тех, кто пожимал его безвольную руку. Олли тихонько плакал в салфетку, а Тайг хмурился на всех, кто пытался погладить его по голове. Шон вертел головой, рассматривая росписи на стенах с изображением крестного пути Христа и витражные окна.
Шон явно не понимал, что происходит, и это бесконечно утешало меня. У него был отличный шанс пережить все это. А пара, сидевшая позади моих братьев, позволяла надеяться на будущее мальчиков. Джон наклонился вперед, между Олли и Тайгом, и что-то шептал им на ухо, явно достаточно смешное, чтобы вызвать улыбку у Тайга, а Олли поднял большой палец; Эдель тем временем стояла на коленях позади Шона, тихонько развлекая его и объясняя смысл разных картин и статуй.
Рядом с мистером и миссис Кавана сидели сестра моей матери, Элис, ее муж Майкл и моя прабабушка по матери – бабуля Мёрфи, восьмидесяти одного года.
Вот и все.
Это была вся семья, которую обрела моя мать за тридцать восемь лет жизни на этой земле.
Я знала, что мои друзья и друзья моих братьев сидели на скамьях позади нас. Я видела их чуть раньше, когда они подходили выразить соболезнования, и это давало силы не смотреть на другую половину церкви, где расположились его родные, рыдавшие и причитавшие. Никто из нас не знал этих людей, и я не планировала знакомиться с ними теперь.
Каждый раз, когда кто-нибудь из
