— Да так, ничего особенного. Бак спросил, не могу ли я одолжить ему двадцать пять долларов наличными, и я сказал, что, конечно, могу. Тогда он выписал чек, а я дал ему деньги.
— Вот как, — спокойно произнес Эллери. — И что вы сделали с этим чеком? Он при вас, мистер Грант?
— Почему вы спрашиваете? Нет, — сухо ответил Грант. — Немного погодя я отправился в свой банк «Сиборд нэшнл», где и обменял чек на деньги.
— Звучит довольно убедительно, — согласился Эллери.
Инспектор бросил на него недовольный взгляд, затем снова повернулся к Гранту:
— Это был последний раз, когда вы его видели?
— Нет. Вернувшись из банка, перед входом в здание я опять наткнулся на Бака. Он был в пальто и шляпе. «Куда ты направляешься?» — спросил я его. «В отель, — ответил он. — Хочу немного отдохнуть». И все. Больше я с ним не говорил. Он вернулся поздно, немного возбужденный, как мне показалось, помахал мне рукой, когда торопился к себе в уборную. Ему едва хватило времени, чтобы переодеться и поспеть на арену.
— Это может быть важным, — пробормотал инспектор. — Пришел поздно, да? Который был час, когда он, по его словам, направлялся в свой отель?
— Около четырех.
— Вы виделись с Баком после того, как ушли из «Колизея», мисс Хорн?
— Да. Я сразу же пошла в отель. Бак пришел где-то спустя полчаса. Сказал, что хочет немного вздремнуть. Я переоделась и спустилась вниз. И…
Тут Керли Грант заговорил впервые за все это время.
— С этого момента мисс Хорн, — сообщил он смущенно, — находилась со мной. Я встретил ее в холле, и мы прогуляли вместе весь остаток дня.
— Да, — прошептала Кит.
— И когда вы вернулись обратно? — спросил Инспектор.
— Бак уже ушел, он оставил мне записку на ночном столике. Так что я переоделась в вечернее платье и на такси приехала в «Колизей». Я не видела его до того момента, — ее голос дрогнул, — как он выехал на арену.
— О, тогда вы тоже пришли поздно? — медленно спросил инспектор.
— Что вы имеете в виду?
Ричард Квин улыбнулся и энергично замахал рукой.
— Ничего такого, моя дорогая, ничего такого! — Он взял понюшку табака и с шумом втянул ее в ноздрю. — Только то, что мистер Грант — ап-чхи! — сказал, что ваш отец пришел поздно, и это означает, что вы тоже пришли поздно. Вам понятно? Все очень просто!
Керли сделал шаг вперед.
— Послушайте, — хрипло начал он, — я что-то не уловил суть вашего замечания. Говорю вам, мисс Хорн была со мной.
— Так вы тоже пришли поздно, молодой человек?
Грант перевел тяжелый взгляд с Кит на сына:
— Нет. Я оставил Кит, когда мы проходили мимо «Колизея», — она сказала, что мне лучше не провожать ее до отеля.
Инспектор поднялся.
— Понятно.
В дверь громко постучали.
— Да? — отозвался инспектор.
Дверь широко распахнулась, и перед ними появился бледный как мертвец человек — по виду сущий Макиавелли.[11] Его щеки были выбриты до синевы, в зубах торчала дымящая словно паровоз сигара. В руке черный чемоданчик.
— А вот и я, — оповестил присутствующих Макиавелли. — Где тело?
— А… на этом все, мисс Хорн, мистер Грант. Благодарю вас, — заторопился инспектор, подталкивая шоумена и девушку к двери.
Сержант Вели неслышно отделился от стены и присоединился к ним.
— Обратно на арену, Томас! — крикнул инспектор, и сержант послушно кивнул.
— Ну что, паршивый сын африканского шамана? — накинулся инспектор Квин на вновь прибывшего. — О чем ты, черт возьми, думаешь, являясь на место убийства с опозданием в два часа?
— Ну вот, — с кислой миной хмыкнул Макиавелли. — Снова старая песня. Ну так где ваше тело, старый пират?
— Ладно, Сэм, ладно. Оно в соседней комнате, остывает.
— Одну минуточку, мистер Праути, — окликнул доктора Эллери, когда тот уже повернулся идти. И сей эскулап, констатировавший смерть в половине случаев убийств в Нью-Йорке, остановился. Положив на плечо доктора руку, Эллери что-то доверительно ему шепнул. Тот кивнул, зажал покрепче зубами свою детонирующую сигару и поспешил из комнаты.
Квины остались одни.
Отец с сыном мрачно переглянулись.
— Ну и?.. — хмыкнул инспектор.
— Вот тебе и «ну и», — вздохнул Эллери. — Мы возвращаемся к расследованию преступления в лучших традициях Квинов — ни единой зацепки, кроме целого вагона подозреваемых. Ты помнишь это чертово дело Филда? Театр, полный потенциальных убийц? А французское убийство? Отдел универмага, битком набитый покупателями. А странную кончину пожилой леди Дорн? Всего лишь больница, переполненная докторами, няньками, пациентами и неврастениками. А теперь — спортивная арена. Наше следующее убийство, — мечтательно протянул он, — произойдет не иначе как на стадионе «Янки», и тогда нам придется призвать на помощь резерв из Джерси, дабы справиться с толпой в семьдесят тысяч человек!
— Кончай ныть, — раздраженно оборвал его инспектор. — Как раз это и тревожит меня больше всего. Мы не можем удерживать двадцатитысячную толпу вечно. Слава богу, что комиссара нет в городе, а не то он уже прогрыз бы мне плешь за такое обращение едва ли не с половиной Нью-Йорка. Мне повезло, что Генри Сэмпсон тоже отсутствует.
— И тем не менее, невзирая на комиссара и окружного прокурора, — жестко заявил Эллери, — их необходимо отпустить.
— Что ты сказал Праути?
— Велел твоему дражайшему эскулапу извлечь пулю из тела Хорна.
— Господи, с этим можно подождать! Этот медик родео — как там бишь его? — определил, что это был 22-й или 25-й калибр, разве нет?
— Давай подойдем к этому вопросу с более научной точки зрения, дорогой инспектор. Меня очень интересует этот крохотный посланник смерти. И пока мы не определим, что это была за пуля, мы не должны позволить ни одному из зрителей — или кому-либо другому, причастному к делу, — покинуть здание.
— Я и не собирался, — обрубил инспектор.
Эллери принялся негромко насвистывать грустную мелодию.
— Эл, о чем ты думаешь?
Мелодия оборвалась.
— О бедном Джуне, который сидит в ложе с этой ужасной голливудской звездой и Тони Блэком.
— Черт побери! — воскликнул инспектор. — Я совсем забыл о нем.
— Не дергайся, — сухо посоветовал Эллери, — он сегодня на вершине блаженства. Боги ему широко улыбаются. Так о чем ты спрашивал?
— Что ты думаешь об этом деле?
Эллери задумчиво выпустил струйку дыма в низкий белый потолок.
— Думаю, что оно довольно странное.
Инспектор открыл рот, но ураган слов предотвратило появление в раскрытых дверях доктора Праути. Он был в белом халате, в шапочке и с закатанными по локоть рукавами, а его правая рука победоносно демонстрировала маленький, завернутый в марлю, окровавленный предмет.
* * *
Инспектор выхватил его из рук доктора Праути без особых церемоний. Освобожденная от кровавой марли пуля легла на его ладонь. Эллери быстро выступил вперед.
— Ха! — протянул Ричард Квин, внимательно изучив пулю. — 25-й калибр, так оно и есть. Этот доктор родео был прав. И почти целехонькая, а, сын?
Конической формы пуля осталась практически неповрежденной. Она была совсем крохотной, совершенно безобидной с виду, и кровь на ней казалась не более зловещей, чем красная краска.
— Вошла аккуратно, — громогласно пояснил доктор Праути, энергично жуя сигару. — Прошила сердце насквозь. Отверстие — любо-дорого посмотреть. Даже не затронула ребра — просто вышла, и все.
Эллери повертел пулю в пальцах, при этом взгляд его блуждал по сторонам.
— Еще что-нибудь интересное? — нахмурившись, спросил инспектор.
— Ничего особо примечательного. Четыре сломанных ребра, сплющенная грудина, проломленный череп, ноги и руки переломаны в нескольких местах — ничего такого, чего нельзя было бы ожидать после стольких ударов копыт, о чем мне поведал по пути ваш сержант.
— Никаких других ран — я имею в виду, ножевых или огнестрельных?
— Нет.
— Смерть наступила мгновенно?
— Он был мертвее мороженой макрели еще до того, как коснулся земли.
— Вы упомянули, — медленно начал Эллери, — что пуля оставила аккуратное отверстие, доктор, достаточно аккуратное, чтобы судить об угле вхождения?
— Я как раз собирался об этом сказать, — проворчал доктор Праути. — Кусочек свинца вошел в тело справа — направляясь влево — по нисходящей линии, образуя с полом угол в тридцать градусов.
— По нисходящей линии! — воскликнул инспектор. Он, не мигая, уставился на доктора, затем принялся подпрыгивать на одной ноге. — Отлично! Отлично! Сэм, ты душка, спаситель жизни — самый лучший мошенник, который когда-либо играл в покер. По нисходящей линии, а? Господи, Эл, как нам оправдаться перед публикой за то, что мы держим ее здесь? Самый нижний ярус находится по крайней мере в десяти футах от пола арены, где был Хорн в тот момент, когда его застрелили. Даже сидя или согнувшись, убийца оставался бы на три-четыре фута выше этой линии. Тринадцать-четырнадцать футов. Зрители, а? О, это просто здорово!
