исполнилось сколько? Двенадцать?
— Да, — отвечаю искренне, — я всегда знала, что ты единственный для меня.
Его лицо становится серьезным.
— Я чувствовал то же самое. Нам не обязательно оставаться здесь, нам не нужно так больше жить. Мы сбежим.
— Правда? — дрожа от надежды, прижимаюсь к его крепкому телу. — Ты сделаешь это ради меня?
— Я бы сделал для тебя все. Ты знаешь, что я чувствую к тебе.
— Что ты чувствуешь?
— Я бы умер за тебя. Последовал бы за тобой хоть край Света. Я...
Но прежде чем он успевает произнести слова, которые вновь сделают меня цельной, прежде чем успевает сказать, что любит меня, слышу приближающиеся к нам шаги. Его губы шевелятся, но я больше его не слышу. Громкий стук отдается в ушах. И он начинает таять.
— Костя, нет! Не оставляй меня! — кричу я.
Он превращается в дым в моих руках. Я одна. Он ушел из-за меня, я каким-то образом убила его.
Меня будит удар ботинком по ребрам.
— Вставай, — рявкает грубый голос, который не узнаю. В комнате так темно, что я практически ничего не могу разобрать, но, подняв взгляд на мужчину, нависающего надо мной, вижу высокого, мускулистого блондина со злобными глазами цвета грязно-серого льда.
— Где Костя? — в панике кричу, пребывая все еще наполовину во сне. — Что с ним случилось? — я голая и пытаюсь прикрыться руками.
Мужчина бьет меня по голове наручниками.
— Единственный приемлемый ответ — «Да, сэр», — говорит с сильным акцентом.
— Да, сэр, — выдавливаю из себя.
— И опусти свои чертовы руки, — подчиняюсь, ненавидя, как он пялится на мое обнаженное тело.
Мужчина держит сэндвич и бутылку воды. Я ужасно голодна. Костя так надолго оставил меня одну. Не знаю, сколько я здесь пробыла. Одну ночь или две? Без окон сложно определить.
Мужчина наклоняется и кладет сэндвич на пол.
— Ешь, но без рук.
Учащенно моргая от негодования, наклоняюсь, касаясь его губами. Он наступает на половину сэндвича, раздавливая его.
— Ты не сказала «спасибо», избалованная американская сучка.
Смотрю в пол, но стараюсь говорить ласково и покорно: — Спасибо, сэр.
Он убирает ногу, и я лихорадочно съедаю чистую половину сэндвича так быстро, как только могу.
— Доедай остальное. Мы здесь не разбрасываемся хорошей едой.
Заставляю себя съесть ту часть сэндвича, по которой он потоптался, она с грязью и мелкими камешками. Желудок бунтует от отвращения, и я борюсь с рвотой. Затем он протягивает мне бутылку воды.
— Спасибо, сэр, — пью быстро, руки трясутся. Он выхватывает бутылку, не дав напиться, но я успела проглотить хотя бы половину.
— Ну, надо же. Американская шлюха способна усвоить простые команды, — издевается он. Молю Бога, чтобы он не стал моим учителем на постоянной основе. По крайней мере, если я подчинялась Косте, надо мной не издевались.
Он подходит к шкафу и возвращается с повязкой на глаза, ошейником и поводком. Затем шлепает меня повязкой по лицу.
— Надевай.
— Да, сэр, — натягиваю повязку, стараясь, чтобы голос звучал смиренно и не вызывающе.
Теперь я полностью проснулась, сердце бешено колотится в груди. Появление нового человека пугает и дезориентирует. Вот почему Костя это сделал. Он будет и дальше подкидывать неприятные сюрпризы, чтобы лишить меня надежды и выбить из равновесия. Ведь даже толика самоуверенности — уже угроза для него.
Мужчина отстегивает мою лодыжку, а затем затягивает ошейник на шее. Меня выводят из комнаты, и когда мы оказываемся в коридоре, мужчина резко дергает за поводок. Спотыкаюсь и чуть не падаю, а он дергает снова, да так сильно, что я практически задыхаюсь.
— Я выполняю все ваши требования! — протестующе кричу я. — Вам не нужно этого делать! Сэр!
— Знаю. Просто меня это забавляет.
Затем ощущаю вспышку боли в правой ягодице, он шлепает так сильно, что слезятся глаза.
— И никогда не смей говорить, пока к тебе не обратятся.
— Да, сэр, — приходится собрать всю волю в кулак, чтобы выдавить из себя эти слова.
Меня тащат через весь дом, я ударяюсь о мебель, спотыкаюсь и задыхаюсь. Наконец, меня вталкивают в дверной проем. С глаз срывают повязку, и мужчина пихает меня в спину, выталкивая на середину комнаты.
Щурюсь от яркого света. Комната оборудована как фотостудия: есть стойка-вешалка с облегающими платьями, еще одна с обувью и камера на штативе, направленная на белый экран.
Раиса уже была здесь? С каждым днем, проведенным в этом месте, я все больше теряю надежду.
Снова моргаю, глаза постепенно привыкают к яркому освещению. В дальнем конце комнаты находится мини-салон красоты. Флаконы с краской, бигуди и фены аккуратно расставлены на полках. Возле раковины находится туалетный столик и зеркало с подсветкой.
Оглядев комнату, понимаю, что мы не одни. У парикмахерского кресла стоит женщина и смотрит на меня, омерзительно ухмыляясь. Мне противно от того, что она сотрудничает с этими животными. Ее волосы цвета пепельного блонда коротко пострижены и выпрямлены утюжком. Она красива, но ее красота заскорузла, что говорит о годах пьянства и, вероятно, курения, учитывая слабый запах сигаретного дыма, доносящийся до меня. Даже густой слой тонального крема не может скрыть испещренными угрями щеки.
Раздаются шаги. В комнату входит Костя и кивает мужчине с холодными глазами, который притащил меня сюда.
— Можешь идти, — говорит он.
Мужчина уходит, не оглянувшись, а я провожаю его ненавидящим взглядом. На бедре, боку и ребре пульсируют новые синяки от ударов о мебель, в которую он меня швырял.
Костя стремительно пересекает комнату и хватает меня за подбородок, запрокидывая голову так сильно, что сводит шею.
— Мне не нравится выражение твоего лица. Ты не имеешь права злиться на меня или моих людей, Аня. Позволь внести ясность. Будущее моей семьи зависит от того, смогу ли я сделать из тебя маленькую послушную секс-куклу, готовую ползти за любым хозяином. Я не могу помочь тебе, но могу спасти мать и сестру, и я сделаю все, что, блядь, потребуется, чтобы подготовить тебя к этому аукциону. Ясно?
Всматриваюсь в его глаза, отчаянно желая хотя бы мельком увидеть мужчину, которого, как когда-то казалось, я любила.
— Неужели ты не можешь спасти хотя бы Раису? Тогда все обрело бы смысл.
— Ты что, не понимаешь? — похоже, он расстроен моей глупостью. — Ее продажа — часть твоего наказания.
Слезы наворачиваются на глаза и повисают на ресницах. Он отводит взгляд, и я чувствую толику удовлетворения среди боли, страха и ненависти. Он больше не может смотреть мне в лицо. Хорошо.
— Ты будешь сотрудничать со стилистом, — нахмурившись, говорит он. — Она сделает тебе прическу, макияж и подготовит к фотосессии. Не хочу, чтобы ты
