чтобы решить, можно ли мне верить. На несколько длинных секунд в кабинете воцаряется тишина, которую нарушает только шипение и потрескивание дров в камине.
А потом он кивает, и напряжение рассеивается в воздухе, как дым.
– Всем хочется объяснений, когда такое случается. – Уголки его губ дергаются и ползут вверх. – По крайней мере, именно так доктор Патель говорит всем ученикам, которые приходят к ней за психологической помощью. Думаю, она раздает налево и направо эти раскраски для взрослых.
Думаю, в любой другой день от его обаяния я бы растаяла, как мороженка. Он улыбается одной из тех легких улыбок, которая просто заставляет тебя улыбнуться в ответ.
И у него ямочки на щеках.
Как так вышло, что я никогда не приглядывалась к нему и не замечала эти ямочки? Они отчетливо вырисовываются на лице, а об идеальные острые скулы можно порезаться, и мне нужно сделать все возможное, чтобы не потерять бдительность.
У него дневник Микки.
Из-за него детектив Миллс лишилась работы.
Его внешность, улыбка, остроумие, ямочки эти чертовы – все это должно обезоруживать.
Теперь я это понимаю.
Это фасад, который создан для того, чтобы завлечь тебя и усыпить бдительность. Милая улыбка, скрывающая острые зубы.
– Так вот зачем тебе его дневник? Ты хочешь объяснений?
Я задаюсь вопросом, читал ли Адриан последнюю страницу.
Мог ли он пролистнуть несколько первых страниц с заметками, предположить, что там нет ничего компрометирующего, и сунуть на полку? Уверена, знай он, что там, бросил бы дневник в камин.
– Что-то вроде того, – пожимает он плечами.
Я прочищаю горло.
– Что ж, думаю, мне пора. Уже поздно, а у меня на эти выходные много задано, так что я должна идти… по делам. Еще раз извини за мое любопытство. Это было не круто. Такого больше не повторится, – тараторю я, пересекая кабинет и пытаясь протиснуться мимо Адриана.
Он не сдвигается ни на дюйм, только склоняет голову набок, чтобы уставиться на меня сверху вниз. Удивительно, как я вообще могу дышать под удушающим грузом его внимания.
– Извини… – бормочу и снова пытаюсь, но не дают его широкие плечи в алебастрового цвета кашемире.
Его взгляд устремляется к моим рукам.
– У тебя дневник.
Я смотрю вниз и вижу, что он прав: пальцы вцепились в дневник Микки так крепко, что побелели костяшки.
– Ой, точно. – У меня вырывается нервный смешок. – Мой косяк. Давай-ка я… давай я положу его на место.
Уверена, позже еще отругаю себя за то, что так запросто сдалась, отдала то, что вполне могло стать единственным доказательством того, что я не сумасшедшая. Но прямо сейчас, похоже, все это неважно.
В данный момент мой инстинкт самосохранения работает на пределе.
Когда возвращаю дневник на прежнее место между «Анатомией Грея» и «Законами человеческой природы», руки так дрожат, что получается у меня это с трудом. Большая загорелая ладонь накрывает мою, и я замираю.
Его пальцы, крепко сжимающие мои, толкают дневник в узкий просвет.
– Поппи, знаешь, что я думаю? – Прохладное дыхание касается моего уха. Его голос звучит нежно – почти соблазнительно. Я не решаюсь ответить. – Я думаю, ты мне лжешь.
Дрожь передается всему телу, но я держусь.
– Я не лгу.
– Нет? Так, значит, ты не прочла до конца дневник Микки? И ту страницу, где он называет меня своим убийцей?
Воздух разом покидает легкие.
Шутки кончились.
Я это знаю.
Он это знает.
Меня колотит сильнее, но я заставляю себя повернуться к нему и посмотреть в глаза.
– Что, если прочла? Ты и меня убьешь?
Он стоит почти вплотную ко мне, пламя освещает резкие черты его лица.
Адриан легко мог бы одной рукой сломать мне шею или разбить голову о кирпичную кладку камина. А если бы его потянуло на лирику, скорее всего, подтащил бы меня к окну и скинул вниз, а потом организовал еще один вечер памяти, где они будут крутить мои самые неудачные фотки.
Но ничего из этого Адриан не делает.
Просто стоит, не двигаясь, и только улыбка – все такая же ироничная – растягивает губы.
А вот глаза изменились – такие же темные, как и прежде, но в них появился какой-то блеск.
– Вопрос, конечно, интересный, да? – Той же рукой, которая ставила дневник на полку, он обхватывает мою шею.
Меня окатывает ужасом, как ледяной водой, но Адриан, похоже, не собирается меня душить. Пальцы – как ошейник вокруг шеи, ограничивающие ровно настолько, чтобы я не смогла вырваться. Они тоже красивые – сильные, проворные – и определенно способны раздавить мне трахею.
– Так что, ты собираешься умолять меня сохранить тебе жизнь? – Это звучит совершенно равнодушно. Как будто он уже заскучал.
Хотелось бы. Каждая клеточка в теле вопит сделать именно это. Умолять. Задабривать. Сделать щенячьи глазки. Пустить слезу.
Но вместо всего этого тихо спрашиваю:
– Микки так и делал до того, как ты вытолкнул его в окно? – Я отчетливей чувствую вес его руки с каждым словом, с каждым коротким, прерывистым вдохом. – Не похоже, что это ему сильно помогло.
Он расплывается в ленивой ухмылке.
– Нет, думаю, совсем не помогло.
О господи боже!
Когда до меня доходит, что я была права, по спине пробегает холодок ужаса. Его глаза пусты. Ни жалости, ни сожаления – ничего, за что можно было бы зацепиться и переубедить его.
Он убил Микки.
Он убил Микки, а теперь собирается убить и меня.
Я умру, все такая же испуганная и невидимая, как в тот день, когда поступила в эту школу.
Не знаю точно, что мною движет – храбрость или какая-то отчаянно глупая решимость, которая сильнее паники и страха, – но, что бы это ни было, именно оно толкает меня дальше.
– Умолять я не буду, – говорю, удивляясь тому, что голос звучит тверже, чем сама того ожидала. – Но если ты просто… – Клянусь, его рука все сильнее сжимается. – Если ты просто дашь мне минуту, я предложу тебе кое-что получше. – Сердце бешено стучит. – Думаю, это интереснее, чем слушать мои мольбы.
Он выгибает густую бровь.
– Не хочу тебя обидеть, но твое тело меня не интересует.
Щеки опаляет, как будто самым настоящим огнем, и, несмотря на свое опасное положение, я выпаливаю:
– Нет! Я вовсе не это имела в виду. Я хотела предложить тебе честность.
Кажется, таким ответом Адриан впечатлился не больше, чем когда подумал, что я предложила ему себя, но я принимаю его молчание за знак согласия.
– Я не знала, что ты убил Микки. Подозревала, что ты каким-то образом причастен к его смерти,
