дюжины людей, от доярок до заводчиков часов, все они получали гроши и чаще всего гурьбой ютились на чердаках, голых и обшарпанных, точно спальня в работном доме. Как быстро все поменялось. Две мировые войны и расцвет Лейбористской партии положили конец этой словно зачарованной жизни, в действительности прекрасной лишь для немногих избранных.
Между тем очарование этой прошлой жизни лишь возросло – теперь уже в людском воображении. Ее стали идеализировать, пустили на поток, превратили в коммерческий продукт и называли теперь «культурным наследием». Но у Энтони были отчеты, конторские книги разных видов, списки жителей, данные об обороте средств, договоры аренды и протоколы о выселении жильцов. Все это в совокупности давало куда более правдивое представление о переплетении судеб чемптонских господ и слуг. Он как раз просматривал очередную стопку документов – учетные книги столярной мастерской, в которой числились главный столяр, четверо подмастерьев и мальчишка, – но никак не мог сосредоточиться из-за шарканья за дверью. По коридору вели посетителей, чтобы показать им зал для прислуги и огромную панель с колокольчиками на пружинах – от утренних покоев, от гостиной, от спальни герцогини Йоркской, от бухгалтерской, от парадной гостиной, от бильярдной – некогда они беспрестанно звонили, ибо господа требовали чаю, углей, содовой.
Дверь комнаты, где сидел Энтони, распахнулась, и внутрь ввалилась группа людей; они глазели по сторонам, но не замечали Энтони.
– Чем я могу вам помочь? – раздраженно спросил он.
– А здесь, – объявил Алекс де Флорес из-за спин посетителей, подталкивая их вперед, – здесь экономка вершила судьбы служанок, да и слуг, кстати, тоже. Здесь их учили всем правилам. Нельзя красть у господ тлеющие угольки или говяжьи косточки, нельзя целоваться-миловаться с кавалерами, а тех, кто провинился, с позором выгоняли, особенно если они миловались с моими предками, которые и сами были, увы, не промах. О, привет, Энтони!
Энтони встал.
– Это мистер Боунесс, наш родственник, новый архивист, хранитель местных тайн, да, наверное, и своих собственных тайн тоже.
Кто-то из посетителей захихикал.
Энтони вздохнул.
– Прямо сейчас я разгадываю тайны столярной мастерской, и, надо сказать, дело это кропотливое, нудное и небыстрое. И никаких драм, разве что иногда доски погрызет жук-точильщик. Вы меня извините?
– Да, конечно, прости, что мы так ворвались, но я хотел, чтоб наши дорогие посетители увидели, так сказать, где находился мотор всего имения, и прикоснулись к мрачным сторонам жизни слуг, престарелых нянюшек и обесчещенных горничных…
– Кажется, такими делами ведал скорее дворецкий, чем экономка?
– Оба ведали, как сообщают очевидцы, – заявил Алекс и вытолкал свою группку за дверь. Интересно, подумал Энтони, зачем он надел отцовский армейский берет с потертой красно-белой кокардой?
Энтони почел за лучшее удалиться, сделать перерыв и спрятаться от шума в задней комнате «Королевского дуба», где можно было заказать пинту «толли коббольда» и то, что в этом пабе именовали «обедом пахаря», – хотя, разумеется, ни один пахарь никогда ничем таким не обедал и уж тем более не ел горчицу «Колман» из порционного пакетика (да и вообще вряд ли располагал временем для подобных трапез).
Посетители заполонили весь дом, по черной лестнице проникли в подвал, по парадной лестнице, ведущей из главного зала, – в парадные комнаты на втором этаже, по небольшим лестницам – в комнаты слуг и на чердак. В парадной спальне Дот Стейвли собрала вокруг себя кружок слушателей.
– Эта спальня была построена в 1690-е годы к визиту Вильгельма и Марии…
– Каких Вильгельма и Марии?
– Короля Вильгельма и королевы Марии, которые правили страной в то время. Тогдашний лорд де Флорес был придворным, хранителем королевского гардероба, очень влиятельным человеком. Король с королевой приезжали сюда в 1692 году, это была великая честь и весьма дорогое удовольствие, ведь их надо было достойно принять. Поэтому в Чемптон пригласили лучших столяров, штукатуров и тех, кого мы сегодня назвали бы дизайнерами интерьера, и вот результат их работы. – Дот повела рукой, предлагая экскурсантам насладиться видом парадной спальни. Это помещение недавно отреставрировали на деньги, которые Николас Мельдрум, предприимчивый управляющий Бернарда, запросил у голливудского продюсера за разрешение снять здесь довольно нелепое историческое кино. Выцветшие и обветшалые портьеры превосходно восстановили, картины очистили, штукатурку подновили, так что теперь это была одна из роскошнейших спален Англии. Зрители же, хоть и восхищенно поахали, на самом деле больше всего хотели увидеть ванную, которую соорудили в Викторианскую эпоху на месте бывшей гардеробной: там стояла чугунная ванна и массивный квадратный стульчак, выполненный из дерева.
– Значит, здесь король ходил в туалет?
– Король Вильгельм нет, ванную обустроили в годы правления королевы Виктории, а вот ее сын, Эдуард VII, вполне мог здесь… бывать. Он дружил с двадцать третьим лордом де Флоресом и часто приезжал сюда в 1880-е и 1890-е годы, когда был еще принцем Уэльским.
– Он ходил в этот туалет?
– Возможно, хотя в доме есть еще одна комната, более удобная, которую назвали спальней принца Уэльского как раз в честь него. Или в честь будущего Эдуарда VIII? Тут я могу напутать. Может, в честь обоих?
Стоящие полукругом экскурсанты молча слушали эти объяснения, глядя на массивный трон из фарфора и полированного красного дерева и с содроганием представляя, как им пользовался король.
Дот заметила Кэт Шерман: та в очередной раз спускалась с чердака в подвал, все более раздражаясь.
– Мисс Шерман, вы случайно не знаете, в честь кого назвали спальню принца Уэльского: в честь Эдуарда VII или Эдуарда VIII?
– Не знаю, Дот. Но они оба в ней останавливались. Так сказать, пользовались ею, и весьма шумно. Мне мои мать и бабка рассказывали. А ваша мама вам что, не рассказывала?
– Спасибо, мисс Шерман.
Дот не любила сестер Шерман, и они ее тоже не любили. Дело в том, что Дот, или Дороти, как она сама предпочитала, чтоб ее называли, приходилась дочерью бывшей усадебной горничной, и брак с Норманом, сыном бывшего шофера, открывшего собственную авторемонтную мастерскую и преуспевшего в этом бизнесе, послужил для нее социальным лифтом. Теперь Дот и Норман жили как люди среднего класса, общались с Портеусами, Харперами и Доллингерами, но сестры Шерман все равно помнили Дот с тех лет, когда ее мать не имела права зайти в парадную спальню, разве что господа позвонят в колокольчик.
Обрывки этого разговора долетели до Нормана Стейвли, пока он шел в парадную спальню, по пути разминувшись с Дорой.
– Что случилось? – спросил он у Дот, когда группа экскурсантов побрела в портретную галерею.
– Ты же знаешь этих сестер Грымз, им только дай позубоскалить. Она тут оскорбляла меня, прошлась насчет моей матери. Прямо у всех на виду.
Норман покачал головой.
– Я хотел спросить, не нужно ли тебя заменить.
– Перерыв был бы
