непростое.
– Да, но чем занимаются эти лорды? Помимо того, чем занимаются и фермеры?
– Лорд де Флорес – член парламента, его верхней палаты, палаты лордов.
– То есть они до сих пор управляют страной?
– Нет, не совсем управляют. В действительности страной руководят избранные члены парламента, одного из которых королева назначает главой правительства, если он или она получает поддержку большинства членов.
– То есть на самом деле правит королева?
– Она стоит во главе государства, и без ее санкции ничего в стране не делается, но сама она следует советам министров.
– Странный способ управлять страной.
– Но, кажется, он работает.
– А мы у себя в стране отрубили королю голову.
– Да, мы тоже, но потом посадили на трон нового. Семья де Флорес, кстати, сыграла в этом событии важную роль.
– Да-да, и мы так делали, и не один раз, но это никогда не длилось долго. Вероятно, у нас в стране просто не было де Флоресов? Хотя вообще-то это французская фамилия. Наверное, их предки приплыли в Англию во время la conquête normande[62]? А теперь этот лорд ездит в Лондон и заседает там с королевой.
– Я не уверен, что лорд де Флорес по-настоящему глубоко погружен в государственные дела, – сказал Дэниел, попутно задумавшись, когда Бернард в последний раз обращался с речью к коллегам из парламента; впрочем, в парламентском баре, может быть, и обращался. – Но связи с Францией у семьи и правда крепкие. Вы, наверное, знаете, что тут во время войны располагался французский госпиталь. Даже де Голль приезжал.
– Да, знаю. Мой дядя здесь был. Я всегда хотела здесь побывать. Он много вспоминал это место.
– Он был ранен?
– Кажется, да, но сюда он попал не из-за раны. Он был… как его… instructeur. Он служил в… не знаю, как сказать… Fusilier marins.
– Во флоте. У нас это так называется.
– Да-да, и он очень шовинистически говорил о солдатах. Но я знаю, что ему здесь нравилось. Представляете, на войне нравилось? Всё, кроме еды. Еда была такая ужасная, что они учили местных девушек готовить простые французские блюда: hachis Parmentier, soupe à l’oignon. Даже обычные salades[63] они не умели готовить.
– Боюсь, свою кухню французы увезли с собой. У нас тут все очень по-английски… сплошной ростбиф.
9
Уже смеркалось, когда Энтони наконец вошел в церковь. Весь день она была открыта для посещения, но бдительные волонтеры сумели спасти местные сокровища от вороватых туристов. Капеллу де Флоресов тоже открыли для входа, и величественные гробницы предстали восхищенным взорам, о них вещал посетителям – бойко и, подумал Энтони, вероятно, не вполне точно с фактологической точки зрения, Нед Твейт, знаток местного фольклора и прирожденный рассказчик. Энтони пообещал закрыть церковь, но очень, очень опоздал, засиделся за пинтой пива и «обедом пахаря» в «Королевском дубе», где разговорился с французской гостьей: ее заинтересовала кудрявая голова короля на фоне древесной кроны, изображенная на вывеске. Энтони чувствовал себя свободнее, чем обычно, и попытался объяснить ей суть Реставрации Стюартов, а также сходства и различия между британской и французской монархией. И только когда пробили часы, он вдруг вспомнил, что церковь стоит открытая и без присмотра, и поспешил прочь из паба.
В церкви никого не было. Энтони, переводя дух, сел на одну из задних скамей – ту, которую планировалось убрать в случае обустройства туалета. Насколько иначе, подумал он, выглядела бы церковь во время службы, если бы он смотрел поверх голов прихожан, по которым даже сзади можно было понять, о чем они думают, а впереди в алтарной арке скрывался бы алтарь, где совершается великое и святое таинство. С того места, где сидел Энтони, резные навершия скамей, украшенные изображениями маков и роз, напоминали головы прихожан, молчаливо застывших у прохода. Навершия были хоть и не одинаковые, но очень похожие, и если в самом деле одни скамьи были изготовлены в XV веке, а другие – в Викторианскую эпоху, то различить их мог бы только специалист.
Энтони взял подушку, на которой почему-то был вышит бордер-колли, сунул ее под колени и наклонился вперед в молитвенной позе, положив руки на подставку для книг и упершись подбородком в скамью перед собой. Он сосредоточенно прищурился.
Стэниланды вышли из оранжереи, где жарились весь день, с жестянками, полными денег от продажи чая. Сестры Шерман прошлись по всему дому от подвалов до чердаков, поправили ковры, затворили ставни, разгладили ковровые дорожки на лестницах, и дом, еще недавно полный народа – как и подобало такому огромному зданию, – вернулся в свое повседневное, пустое и спокойное состояние. К четверти восьмого там оставались только Дэниел, Маргарет и миссис Шорли, экономка: нужно было еще раз проверить парадные комнаты и включить сигнализацию.
– Все прошло превосходно, правда, ректор? – спросила миссис Портеус.
– Да. А завтра будет еще лучше.
На следующий день было воскресенье, и из уважения к «дню субботнему» [64] дом и усадебную территорию планировалось открыть для посещения только после полудня. Церковь должна была весь день стоять открытой: после утренней литургии туда непременно хлынет поток гостей, решивших прогуляться четверть мили по парку и осмотреть местные сокровища. Дэниел замечал про себя, что год от года посетители все чаще вели себя как туристы, а не как паломники: каждый раз приходилось все подробнее объяснять, что такое Воскресение мертвых и Жизнь Вечная, а бытовое благочестие стало выходить у людей из привычки. Посетители беззастенчиво болтали, сидели на скамьях с термосами чая и банками кока-колы, свободно заходили в алтарь. Кто-то даже выбросил окурок в каменную чашу для священнических омовений. Все это страшно раздражало Энтони Боунесса, и порой он реагировал на неподобающее поведение чересчур резко. Дэниел просил его так не делать, не потому, что его самого не огорчало, когда люди легкомысленно относились к святыне, а потому, что он понимал: они просто-напросто не знают, что происходит в церкви, а раз не знают, то и не хотят никого задеть. Если натянуть постную мину и пуститься в нравоучения, они лишь почувствуют себя неуютно, а то и обидятся. А Дэниел был твердо убежден: в первый и, возможно, последний раз в жизни зайдя в церковь, человек должен себя чувствовать вовсе не так.
Он попрощался с Маргарет Портеус и через парк направился к дому, где его должен был ждать Тео. Брат весь день наблюдал за происходящим, и, без сомнения, у него накопились вопросы, которые он задаст за ужином (или, как надеялся Дэниел, за легким перекусом: он по долгу службы уже съел полтора фунта пирога с финиками и грецкими орехами).
