очень кстати. Он еще не скоро?
– Через час. Но я могу подменить тебя минут на десять: в зале все равно дежурят Маргарет и Дэниел.
– Хорошо, спасибо, дорогой.
И Дот выскользнула из парадной спальни – если только этот глагол уместен по отношению к женщине с ее комплекцией. Мать ее была худощавой – возможно, благодаря генам, а возможно, подавленный гнев заставлял ее организм сжигать те немногие калории, которые она получала. Как бы то ни было, Дот эти гены не передались, и, достигнув средних лет, она раздалась. Норман тоже располнел: живот его уже вываливался из ремня и свешивался так низко, что когда он, раздевшись в ванной, глядел на свое отражение в зеркале, то самого главного толком уже не видел. С годами он все больше стеснялся собственной наготы – и не только из-за того, что тело его стало хилым и бледным, но и потому, что по-настоящему ощущал себя собой, лишь когда был одет: в смокинг на работе, мантию олдермена на заседаниях совета, в воскресный костюм в церкви. Он не хотел, чтобы ему напоминали о том, кто он без одежды, – «выскочка», как отозвалась о нем некогда предпоследняя леди де Флорес – причем отозвалась весьма громко, явно рассчитывая на то, что он услышит. Но, впрочем, ведь и он знал господские семейные секреты – и Дот знала: их родители служили де Флоресам. Хотя, конечно, это была палка о двух концах. Норман задумался о том, знала ли леди де Флорес его тайну – тайну, которую открыл ему отец незадолго до смерти и которая, подозревал Норман, грузом лежала у того на сердце, противореча официальной истории – что он якобы выбился в люди лишь благодаря силе воли, уму и решительности. Мысль о том, что эту тайну может узнать Дот, была даже ужасней, чем мысль, что Дот увидит его голым. Он застегнул пуговицу на спортивном пиджаке.
8
Дэниел был в зале. К нему подошла высокая женщина явно с намерением поговорить.
– Здравствуйте, Дэниел, вы меня не помните?
В голове у Дэниела завертелась картотека имен, но он не мог вспомнить эту женщину.
– Я дочь Неда и Джейн, Анджела.
Она протянула ему руку, но, пока он пожимал ее, глядела на него не слишком-то тепло, скорее по-деловому. Она была одета, как заметил про себя Дэниел, немного в стиле Гонории: джинсы, ботинки, свитер под хорошо скроенным пиджаком, шелковый шарф, жемчужные серьги. Лет ей было… сорок пять – пятьдесят? Сложно сказать; у нее явно был хороший парикмахер-колорист, а макияж не прятал возраст, а скорее преподносил его с выгодной стороны.
– Анджела. Вы юрист?
– Да.
– И у вас есть сестра… не юрист?
– Джиллиан. Нет, не юрист. Она пошла по стопам отца. Преподает. Как ваши дела? Папа говорит, у вас тут идет битва за скамьи?
– Ну, не то чтобы битва. Но нам еще предстоит достичь соглашения.
– Если что, Дэниел, я адвокат.
Он улыбнулся.
– Надеюсь, нам никогда не понадобятся ваши услуги.
Она тоже улыбнулась и сказала:
– Раз уж речь об услугах, у меня к вам деловой разговор. – Дэниел взволнованно посмотрел на нее. – То есть это мне нужна ваша помощь.
– Ах да, конечно.
– Можно с вами встретиться? Только мне нужно срочно, потому что завтра я должна быть в Лондоне.
– Вы можете прямо сейчас?
– Сейчас? Да, могу. А вы разве не заняты?
– Я не обязан все время находиться на одном месте. Пойдемте?
И он указал на двери главного зала. Как только они вышли во двор, Анджела спросила:
– Вы в последнее время ничего не замечали за папой?
– Чего именно?
– Что он сдал.
– Нет. Немного хромает, но он всегда хромал. Наверное, когда-то играл в регби? А вообще он сейчас, наоборот, весьма оживлен. Его очень интересует местная история.
– Да, он нам про это рассказывал – вернее, все уши прожужжал. – Она обернулась и посмотрела на большое окно. – Я говорю не столько о физическом состоянии, сколько о его рассудке.
– Что вы имеете в виду?
– Он теперь реагирует на все не так внимательно и живо, как раньше. Иногда я с ним говорю и прямо чувствую… что он куда-то уплыл. А если это заметно даже мне по кратким встречам и телефонным разговорам, то что, интересно, видят окружающие?
– Вы говорили об этом с мамой?
– Боже мой, нет. Пока что нет. Она и так слишком тревожная.
– А с сестрой? Она сегодня приехала?
– Да, где-то тут в саду. Она такая же, как мама, сразу разнервничается.
Дэниел немного подумал.
– Честно говоря, я ничего такого не замечал, но я и не присматривался. Теперь присмотрюсь.
– Спасибо. – Она порылась в сумочке и извлекла стопку визиток, затем, пролистав ее, протянула одну Дэниелу. – Если что, позвоните мне. Мой личный номер вот тут, на обороте.
Они помолчали.
– Я бы дал вам визитку, но, к сожалению, у меня ее нет, – сказал Дэниел. – Мой номер – Чемптон 431. Если такая подсказка поможет, это дата Первого Эфесского собора [60].
Анджела достала из сумки дорогую на вид ручку.
– Можете мне его написать? Вот здесь.
Ручка была винтажная – «Монблан майстерштюк 146».
– Боже мой, – сказал Дэниел, – какое сокровище!
– Ручка? Подарок бывшего мужа. Так же как машина и дом. Можете считать меня сентиментальной.
Дэниел записал свой номер телефона на обороте другой ее визитной карточки. Похоже, визитки у нее были разные: на одних телефонов значилось больше, чем на других; видимо, решил Дэниел, они для разных клиентов, важных и не очень. А один номер вообще показался ему номером мобильного телефона, и он едва удержался от искушения заглянуть ей в сумочку: он никогда еще не видел мобильника. Но вместо телефона Анджела достала органайзер «филофакс». Дэниел ощутил в груди какой-то мимолетный трепет – не зависть, нет, скорее грусть оттого, что все, чем он может похвастаться, – это «Ежедневник приходского священника», специальное издание для клира. В нем содержались разные полезные мелочи, например коллекты дня [61] и даты постных дней, но увы, рядом с изделием, едва сошедшим с раскаленной наковальни прогресса, он выглядел заурядным, как брючные зажимы для езды на велосипеде.
Анджела Твейт удалилась в сторону огорода, а Дэниел вернулся в прохладный зал.
– Члены семьи до сих пор здесь живут? – спросила его какая-то женщина, с восхищением глядя на большое окно. Она говорила с акцентом – кажется, французским.
– Да, – ответил Дэниел, – это родовое поместье.
– А чем же они… занимаются?
– Ну, например, сельским хозяйством. Имение очень большое, пятнадцать тысяч акров, так что, как вы понимаете, присматривать за ним – дело
