ладонь на Сашкины руки, сжатые в кулаки. – Ну, чего ты, а? Из-за приюта переживаешь? Не уверена, но попробую помочь. Давай договоримся так: я по своим каналам узнаю, есть ли у нас тут неподалёку подходящие места. Если что-то выясню, сразу сообщу вам с Леткой. А по поводу Петьки… Ты же знаешь такую поговорку – «друг познаётся в беде»? Как думаешь, это правда?
– Ну конечно! – Сашка даже подпрыгнул на табуретке. – Вот, например, летом, когда к Летке на пляже один пьяный приставал, я её защитил. И Петьке я сто раз помогал, а когда ему в прошлом году собаку не подарили, то есть не сразу подарили, я его успокаивал. И Петька меня – тоже, когда папа… Ну, ушёл. А ты думаешь, что это неправда?
– Я думаю, правда. Только не вся, надо бы дополнить её, эту поговорку. Потому что друг, конечно, познаётся в беде, но, я думаю, ещё больше – в радости. Ты сейчас рассказывал, как друзьям помогал, и всё время говорил «я, я, я». Я утешал, я защитил, я успокаивал. Да ты не обижайся! Это нормально. – Мама усмехнулась. – Человеку приятно чувствовать себя благородным… Или смелым, или отзывчивым. Или всем сразу. – Мама улыбнулась, но как-то грустно. – И проявлять эти качества, если кто-то рядом попал в беду, гораздо легче, чем если у этого, рядом, случилась большая радость.
Сашка задумался и только-только собрался что-то сказать, как мама продолжила:
– Это тоже нормально, кстати. Человек сложно устроен, и в нём не только хорошее есть, но и всякое неприятное. Зависть, например. Или злость. Я и сама, честно говоря… – Мама осеклась, словно сама себя остановила. – Ладно, это сейчас неважно. Так что думаешь? Согласен со мной?
Сашка ничего не ответил. Внутри у него было неприятно и холодно.
– Саша, это не стыдно – завидовать, если, как говорится, делать это «по-белому». Ведь главное – к чему зависть приводит: к злобе или к стремлению сделать что-то правильное, например добиться такого же успеха, как твой друг. А в случае с Петькой – может, тебе стоит попробовать порадоваться за друга? За то, что у него теперь есть отец. Это же здорово: не было всю жизнь, а теперь есть! Ты чаю ещё хочешь? Я себе налью, а то у меня в горле пересохло…
Сашка размешивал в чае прошлогоднее варенье и, глядя, как гоняются друг за другом коричневые земляничины, думал о том, что мама, наверное, права. Но Петька же изменился! Про маму с бабушкой всякое говорит и подаркам отцовским радуется так, будто ему никто никогда ничего не дарил. А ещё (и это было чуть ли не самое тягостное) Сашка этому новому изменившемуся Петьке вроде и не нужен стал. Он сказал об этом маме.
– Люди вообще меняются. – Мама собирала со стола тарелки, ставила в холодильник масло и сметану, потом мыла посуду. – А у вас сейчас ещё и возраст такой. Ты дай ему время, ладно? И кстати, насчёт подарков. Тебе папа часто их дарит?
– На каждый день рождения, на Новый год, на всякие другие праздники, – перечислил Сашка, – а иногда и просто так.
– Вот именно! А теперь представь, что всех этих подарков не было и что тебе начали их вручать только сейчас – за все годы сразу. Я подозреваю, что Петька и половины этого количества от отца ещё не получил. Саша, мне нужно кое-что по работе сделать, и тебе не мешало бы к школе подготовиться. Так что пока с разговорами закончим, ладно?
Уже лежа в постели, Сашка вспомнил, что мама так ничего и не сказала про два дня, который он провёл в одиночестве. Не ругалась, не обвиняла его во вранье и непослушании. Она наверняка вспомнит. И будет плакать, как тогда, когда папа их бросил, и снова будет называть его «горе моё»… А ведь этого не случалось уже несколько месяцев! После Нового года мама, как по волшебству, стала гораздо веселее. И хотя по-прежнему не хотела и слышать о Вере, спокойно отпускала сына в её квартиру. Правда, возвращалась с работы поздно, а иногда куда-то уходила без Сашки даже в субботу-воскресенье. «Наверное, у неё наладилась личная жизнь», – со знанием дела заявил Петька, когда Сашка (примерно с месяц назад) поделился с другом своими наблюдениями. Думать о маминой «личной жизни» почему-то было неприятно, хотя пока она, похоже, шла на пользу и Сашке, и их с мамой отношениям.
Скрипнула дверь, мама вошла в комнату и села на край его кровати.
– Я не сержусь, что ты мне не сказал про папин отъезд и про то, что останешься один. И наказывать не буду. Но ты больше так не делай, пожалуйста, хорошо? – Она провела рукой по Сашкиной голове. – Всё, спокойной ночи.
Сашка окликнул маму, когда она была уже в дверях:
– Мам. А мы с тобой друзья?
– Это сложный вопрос. – Мама вернулась в комнату и села за Сашкин письменный стол. – Вообще-то, конечно, да. Но, понимаешь, дружба всё-таки подразумевает равноправие, а у нас с тобой другие отношения, и я за тебя отвечаю. А ещё друзья могут поссориться и больше никогда не увидеться, и каждый из них может потом завести новую дружбу. А ты моим сыном будешь всегда, и я всегда буду твоей мамой. Так что мы больше, чем друзья.
В темноте никак не разглядеть маминого лица, но по голосу было слышно, что она улыбается.
– А почему ты спрашиваешь?
– Просто ты говорила, что друг познаётся не только в беде, но и в радости. А моя радость сейчас – это Балу. Скажи, только честно… Ты когда-нибудь разрешишь, чтоб он жил с нами?
Глава 7
Дом четырёх и ненастоящее раздвоение личности
Петьке было стыдно. Не ежеминутно, но часто, как никогда раньше. Он не сразу понял, что с ним такое происходит и почему внутри ворочается мутное, тошное, будто бы даже пупырчатое, как огромная тропическая жаба, которую Петька однажды видел по телевизору. А потом понял: это ему стыдно. Даже не перед Сашкой, Леткой, мамой, бабушкой, а словно бы перед самим собой. Что с этим делать, он не знал, и как избежать этого – не знал тоже. Но самым странным и даже пугающим был не сам стыд, а недоумение: почему он, Петька, почти взрослый, сознательный и рассудительный человек, всё время делает то, от чего жаба оживает и начинает толкаться?
Вот зачем он тогда, в приюте, наврал Сашке и Летке? Зачем?! Но наврал ведь, натрындел, наворотил небылиц с три короба. По сути, вроде всё
