правда: и поездки, и магазины, и разговоры, а по факту… На самом деле не так уж здорово было проводить время с отцом. Не совсем противно, нет, но не настолько хорошо, как Петька уверял друзей и себя. Не так уж хотелось ему, мучаясь в пробках, мотаться по городу по непонятным отцовским делам, подолгу сидеть в холлах гостиниц и бизнес-центров, иногда в таких неудобных и жёстких креслах, что от них болела… В общем, всё болело. А кое-где кресла оказывались вроде и удобные, но такие глубокие, что Петька с его ростом не мог сразу выбраться. Сядешь – ноги выше головы торчат, а если хочешь подняться, то начинаешь барахтаться, как в куче ваты или болотной жиже.
А бесконечно сидеть в приёмных, где ненормально тонкие и высокие молоденькие сотрудницы сладко сюсюкали и пичкали его шоколадками? У-у-у, тоска! Отец, уходя в кабинет к очередному важному человеку, негромко, но строго говорил Петьке: «Сиди тихо, ничего не проси, телефон не включай, это неприлично». И он ведь не просто говорил, а почти приказывал! Поныть Петька, как он привык с мамой и бабушкой (ну, мам, ну я чуть-чуть, ты когда придёшь, а то мне ску-у-учно!), почему-то не решался и шоколад, между прочим, терпеть не мог.
Петька не один раз замечал, что отец им вроде как хвастается. Типа, это мой сын, познакомьтесь, отличный парень и взрослый совсем уже. И Петьке, хочешь не хочешь, приходилось делать вид, что он очень рад, кивать, улыбаться, пожимать руки, как это делал отец… С этими рукопожатиями, кстати, вообще какой-то бред. При встрече как сцепятся и трясут, трясут друг друга, будто душу хотят вытрясти. Когда отец после разговора выходит из кабинета, он снова оборачивается и снова они руки жмут. А потом отец этого человека с Петькой знакомит, и теперь уже ему приходится здороваться. Сколько рук Петьке пришлось перетрогать за эти несколько недель – это ж просто ужас какой-то! Всяких рук: больших, худых, шершавых, мягких, пару раз даже липких каких-то. У одного отцовского коллеги или «партнёра» (отец часто употреблял это слово) рука оказалась просто мокрой, как будто он её вымыл, а высушить забыл. И Петьке от этого стало так противно, что пришлось незаметно вытереть руку об новую толстовку. И когда он вернулся домой, тут же кинул её в стирку.
И вот об одежде ещё! Тоже малоприятная штука. В приют, например, Петька собирался одеться нормально, удобно, чтоб можно было и с собаками пообниматься, и побегать с ними по оврагам, или с Сашкой где-нибудь на траве побороться-покувыркаться. Но отец, сообщая Петьке об их предстоящей встрече, всякий раз напоминал: «Ты там, это… Надень что-нибудь из того, что я тебе купил. Мы в пару мест заедем, надо, чтоб ты выглядел прилично».
Прилично! А что, до этого было неприлично, что ли?.. Нормально он одевался! Отец, конечно, накупил ему всякого, в том числе того, о чём Петька не просил и даже не намекал. А по магазинам ему ходить не нравилось: долго, муторно, душно. Назойливые продавщицы заглядывали отцу в глаза и подлизывались к нему, как некоторые отличники к вредным учителям. К тому же отец всё и всегда выбирал сам (нужный размер он непостижимым образом определял моментально, на глаз), а на то, что понравилось самому Петьке, смотрел так, что становилось ясно: за это он платить не собирается.
Пару вещей Петька принёс домой прямо в фирменных пакетах и с бирками, и мама, увидев цифры на ценниках, сжала губы в ниточку и даже, кажется, побледнела. После Петька слышал, как она за закрытой кухонной дверью спрашивала у бабушки нервно и как-то растерянно: «Это что, он его покупает? Покупает, да?» Что мама имела в виду под этим «покупает», Петька толком не понял. Как можно купить живого человека, тем более собственного сына? У нас, в конце концов, нет никакого рабства, как в древности было в Риме и Америке. Но после того случая ценники Петька стал отрывать перед входом в подъезд, а некоторые купленные отцом вещи сразу запихивал в шкаф, подальше от маминых глаз. И надевать их почему-то стеснялся.
С мамой и бабушкой была отдельная беда. Они не приставали по ерунде, не лезли с рассказами о своих делах, с поучениями и всякими занудствами. Вообще не лезли! До такой степени, что Петьке иногда казалось, что им до него нет дела. Раньше как? Петя то, Петя сё, Петя поешь, Петя спать, алгебра-падежи-инглиш, грязные носки под кроватью. А теперь? Дневник показать не просят. Уроки не то что не проверяют, но даже редко интересуются, сделал ли домашку. На встречи с отцом отпускают без звука, только просят возвращаться вовремя и звонить, если задерживаешься. А как эти встречи прошли – не спрашивают. Совсем! Бабушка один раз попробовала, но мама на неё так посмотрела, что бабушка на полуслове себя оборвала, в самом прямом смысле: успела сказать только «а куда вы сего…», а «-дня» проглотила вместе с куском котлеты. А потом вскочила, шмякнула на Петькину тарелку ещё одну котлету и стала заваливать её жареной картошкой, ложку за ложкой, ложку за ложкой, хотя он уже доедал свою порцию и добавки не просил. Тут Петька и брякнул в очередной раз что-то вроде «Да что вы меня… откармливаете, как поросёнка, уже не лезет ничего».
Это «бряканье» повторялось почти каждый день, и Петька уже начал бояться вообще рот дома раскрывать. Потому что все эти слова – то злые, то глупые (он сам знал, что они глупые, но всё равно говорил!) – выскакивали из него словно сами собой. Потом он на себя злился, думал о том, что надо бы извиниться, но почему-то не мог. Несколько раз даже заходил на кухню, где сидели мама и бабушка, какие-то понурые, скучные, совсем не похожие на себя прежних, и, запинаясь, начинал: «Я… я хотел…» «Чего?» – с надеждой спрашивала мама и смотрела на него так жалобно, что, казалось, сейчас заплачет. И он, буркнув: «Чего-чего? Чаю налить!», снова уходил к себе безо всякого чая, закрывал дверь, валился на кровать. Сердиться на родных за такое было совсем уж тупо, но он всё равно сердился и обижался, теперь уже за то, что они обижались на него.
Однажды, валяясь так в обнимку с Морфеусом, он подумал: а вдруг у меня раздвоение личности? Ну а вдруг?! Не может же человек делать и говорить то, что вовсе не собирался, а то,
