Фамилия у Сереги была звучная. Да и сам он был мужик видный. Высокий, плечистый, не красивый, но такой... породистый, как ей казалось. Водитель был вот просто от Бога, всякая тяжелая техника - хоть КРАЗ, хоть "Ивановец" его слушалась беспрекословно. Руки золотые опять же - не было ничего, что он не мог бы починить в машине. Одна беда - пил. Запивался. До недельных запоев, увольнений по тридцать третьей статье, выноса на продажу вещей из квартиры, пока жена на работе. Собственно, до нее - "белочки", натуральной белой горячки допивался. Потом он как-то "просыхал", долго просил прощения у жены, устраивался на новую работу. И ведь брали - даром, что трудовая книжка вся пестрела, но уж больно он специалист был хороший.
Терпение Нины иссякло, когда он в алкогольном беспамятстве поднял на нее руку. Даже не так. Не на нее. На бросившегося между скандалящими родителями трехлетнего Гришку. Муж потом и плакал, и на колени вставал, клялся, что ни-ни больше, говорил, что не сможет без нее и сына. А ведь и правда - Серега трезвый в Гришке души не чаял, играл с сыном, баловал игрушками, когда бывал с деньгами. Но - не поверила. Не поверила и не простила.
Спустя год после развода Сергей Свидерский пьяный насмерть замерз в сугробе.
А еще спустя полгода своего уже пост-разводного вдовства Нина второй раз вышла замуж. Тогда она думала, что это огромное счастье - что на нее, разведенку с четырехлетним пацаном, кто-то обратил внимание. И думать долго не стала - сыну нужен отец, мужская рука. Тем более, Александр был вполне себе ничего. Конечно, по сравнению с первым мужем - мелковат, ну так муж - это не курица на суп, чтобы на размер внимание обращать. Зато Сашка был балагур, весельчак, с ним было легко. И не пил. В смысле, выпивал, конечно, но как все нормальные мужики - только по праздникам, да и остановиться мог всегда, не дурел. Вот только с работой у Саши не ладилось. Был он по специальности электромонтером, и все ему везде было не так. Там начальник дурак, тут платят мало, там от дома добираться долго, тут на него смотрят косо. А потом ему и вовсе какой-то добрый человек расписал, как хорошо на северах. И сколько там платят. И на семейном совете было решено ехать за длинным рублем. Но уехал Саша один - Нина была на сносях, и они договорились так: он уедет, найдет работу, обживется на новом месте. А Нина потом, после родов, когда младший ребенок немного подрастет, с обоими детьми приедет к мужу.
Когда Гошке было три недели, пришла телеграмма от Саши: "Не приезжай. Я встретил другую и полюбил. Подаю на развод. Прости. Алименты на сына платить буду".
Так и осталась Нина во второй раз одна, теперь уже с двумя сыновьями на руках. На том ее опыт семейной жизни прекратился. Хорош дурью маяться, ей теперь пацанов надо поднимать.
____________________
Он казался Гошке невозможно прекрасным. Гоша боготворил его. В старшем брате Гошке нравилось все - и то, что он самый высокий и крупный среди своих друзей, и его манеру постоянно держать руки в карманах штанов, и то, с каким независимым видом он переносил очередную выволочку от матери за двойки. Он был для него всем - Богом, центром мироздания, человеком, которого он любил, пожалуй, едва ли не больше, чем мать - любил, обожал, преклонялся. Только было одно "но". Старшему брату он был на фиг не нужен.
Гоша пытался увязаться за старшим при малейшей возможности - ему казалось безумно увлекательным все, что делает Гришка. Брат так же упрямо пытался отделаться от младшего, иногда грубо. И еще наградил его таким обидным для младшего прозвищем "Жоржета". И нежелание видеть его, Гошу, рядом с собой, было совершенно явным. Но Гошка ничего не мог поделать - несмотря на такое пренебрежительное отношение брата, он тянулся к старшему, как подсолнух за солнцем.
____________________
Ему шесть, Гришке одиннадцать.
- Мааам! Гришка не хочет брать меня с собой!
- Григорий! - голос матери строг и устал одновременно. - Возьмите Жору с собой. Мне надо кучу белья перестирать.
Гришка показывается ему кулак исподтишка, но с матерью не спорит. И Гошка радостно идет за старшими мальчишками. "Как собачонка" - зло смеется кто-то из Гришкиных друзей. Гоше обидно, но радость от того, что он идет куда-то со старшим братом и его компанией, сильнее. Ощущение того, что его ждет увлекательное приключение, не покидает.
_____________________
Именно тогда все изменилось, в одночасье. Приключение было, да такое, что дух у маленького Жорки захватывало! Они шли два квартала, но оно стоило того, определенно. Заброшенный дом, который начали строить, да не достроили. Там было темно, таинственно и немного страшно. Но совсем по-настоящему он не боялся, хотя вообще темнота его очень пугала. Но здесь же был Гришка, значит, ничего плохого не случится. А еще тут было много ужасно интересных и непонятных штук, брошенных строителями. Он осторожно переходил от одной увлекательной находки к другой, даже не слишком переживая, что старшие мальчишки совсем не обращают на него внимания. У Гоши было собственное опасное, будоражащее кровь приключение для настоящих пацанов!
Опасность поджидала его на полу. Увлеченный поисками новых интересных предметов, он не заметил в полутьме брошеного здания пролома в полу. И упал вниз, в подвальное помещение.
Уже потом, когда пришли взрослые, когда посветили туда, в подвал, фонарем, когда достали Гошку и убедились, что всех повреждений у мальчика - синяк на коленке да ссадина на подбородке... Вот тогда все дружно пришли к выводу, что пацан родился в рубашке. Весь пол подвала был завален какими-то металлическими обломками, кусками железобетона с торчащими прутами арматуры. И аккурат между двух таких "недружелюбных" предметов Гошка и приземлился. И даже не поломал себе ничего.
Но тогда он об это не думал. Все пересиливал ужас. Страх от того, что оказался в кромешной темноте, и лишь серый проем над головой, где-то очень-очень высоко, как ему казалось. От которого почти не было света. И темнота, страшная, удушающая темнота вокруг, полная ужасной неизвестности. Он закричал.
Вот тогда все и поменялось. Гришка отослал друзей за взрослыми - хватило ума понять, что без помощи им мальца не вытащить. А сам растянулся на краю пролома - лег животом прямо на жесткий пыльный бетонный пол, свесил голову вниз. И стал с Гошей говорить.
Голос брата...Тогда это был его воздух. То, чем Гошка дышал в те страшные минуты - кто бы знал, сколько точно они так провели: старший лежа на холодном бетонном полу и опустив лицо вниз, младший - сидя на таком же холодном бетоне, но подняв лицо вверх, туда, где едва виднелась голова брата на фоне пролома. И откуда слышался голос. Голос, которым он дышал. Голос, который не давал Гошке захлебнуться собственным страхом, не позволял страшной темноте поглотить его, не подпускал к нему неизвестных чудовищ, притаившихся вокруг.
