на верхнем этаже? Еще спальни?
Нико покачал головой:
– Там у нас зернохранилище. Лестница на третий этаж идет по внешней стене здания, ты ее увидишь через минуту. А это загоны для скота. Вон там у нас пара молочных коров, в соседнем стойле быки, дальше клетки с кроликами. И еще есть куры, несколько дюжин. Днем они путаются у всех под ногами, а вечером мы запираем их в курятнике.
Они остановились у пустого загончика, и Нина вопросительно посмотрела на Нико.
– Отец на прошлой неделе отвез свинью к дяде на ферму. Мы откармливаем свиней на убой, а когда подходит время, братья с отцом едут к нему.
– А ты нет?
– Нет. У меня для этого слишком слабые нервы. Я даже курице шею свернуть не могу, когда Роза просит, а при виде крови у меня голова кружится.
Нина не удержалась и хихикнула:
– У такого взрослого парня?
– Ну да, смейся. Мне за свою слабость приходится расплачиваться – пока отец с братьями разбираются со свиньями, я тут остаюсь один на хозяйстве. – Нико вдруг повернулся к ней, нахмурившись, будто ему в голову пришла внезапная мысль. – Мы почти всё готовим на свином сале. Ты ведь не возражаешь?
– Как-нибудь переживу. Но от свинины все-таки предпочла бы воздержаться.
– Не бойся, мясо у нас на столе бывает в основном куриное, да и то очень мало, на один зубок.
Они прошли мимо дремавшего в стойле Красавчика, который смешно прядал ушами при каждом всхрапе. Нико нагнулся погладить проходившего рядом кота.
– Этот парень у нас почти домашний, но от других котов лучше держись подальше – те все дикие.
Они прошли под сеновалом, таким низким, что Никколо пришлось наклонить голову, и вернулись вдоль дальней стены хлева к дому с тыльной стороны. Здесь, как он и говорил, ступеньки круто поднимались к верхнему этажу, а в метре перед ними была наполовину утопленная в земле дверь.
– Это вход в винный погреб, – пояснил Нико, проследив взгляд девушки. – Понятия не имею, почему его сделали на задворках. Можно было бы и в доме устроить.
Они завернули за угол, и взору открылись поля.
– Отсюда видно всю ферму, – принялся рассказывать Нико. – На самом верху, там, где склон круто забирает вверх, у нас растут оливковые деревья и несколько фруктовых – яблони, сливы, абрикосы. У подножия холма мы косим траву, чтобы заготовить сено для скота. А там, где земля почти плоская, у нас большие поля. Яровую пшеницу собрали в июне, теперь взялись за кукурузу, она созрела на позапрошлой неделе. Когда стебли подсохнут, их тоже скосим и будем засевать озимые. Еще у нас вон там виноградник, а за ним овощные грядки.
– И вы сами здесь управляетесь – ты с отцом и братьями-сестрами?
– По большей части – да. Наши дядья и кузены помогают с обмолотом пшеницы и кукурузы, со сбором винограда. А мы помогаем им. Работы на ферме много, но живется здесь хорошо. Если, конечно, умеешь обходиться без элементарных вещей, от которых никто вот так запросто не отказался бы.
– Например, без горячей воды и мягкой постели?
– Ну да. И если готов вставать каждый день до рассвета, чтобы подоить коров и задать корм всем животным, а потом работать в поте лица до темноты.
– Ты не жалеешь о том, что вернулся домой после смерти старшего брата?
– Ничуть не жалею. И никогда не жалел. Поначалу было ужасно тяжело, потому что мы все хотели, чтобы он снова был с нами, живой и здоровый. Но теперь я даже представить себе не могу, что когда-нибудь снова покину ферму.
– Когда вы с отцом говорили о Марко, упомянули еще одного человека…
– Лука был лучшим другом Марко и женихом Розы. Они с Марко погибли в один день весной сорок первого года при осаде Тобрука. Меня не было дома, когда сюда долетела эта весть. Папа даже не сообщил мне, что парни записались добровольцами. Думаю, он понимал, что иначе я сразу примчусь домой. А когда стало известно, что их обоих убили, все горевали так, что ты и представить себе не можешь. Все, кроме Розы. Она не уронила ни слезинки, продолжала заниматься обыденными делами, как будто ничего не случилось… и с тех пор ни разу не упомянула о Луке. Словно он и не жил никогда.
«Как это возможно? – подумала Нина. – Любить человека, скорбеть о нем, каждое утро просыпаться, осознавая в очередной раз, что его нет и не будет рядом, и при этом никогда больше не произносить его имени? Как Розе удалось просто вычеркнуть мужчину, которого она любила, из своей жизни?»
– Нико! Нина! Никонина! Нико-никонина! Ужинать пора! – заорал Карло, примчавшийся с раскинутыми, как крылья аэроплана, руками, и сорвался на восторженный визг, когда брат подхватил его и закружил в воздухе.
– Слышишь, Нина? Ужин готов. А знаешь, что будет, если мы не поспешим к столу? Скажи-ка ей, Карло.
– Маттео и Пауло, два проглота, слопают всё подчистую!
– Точно! Так что летим обратно стремительно. Представь себе, что ты – «Пиппо». Посмотрим, сможет ли Нина нас догнать. Внимание… старт![17]
Нина, не желавшая остаться в одиночестве, тоже помчалась во все лопатки. Никогда в жизни она так быстро не бегала, но все же отстала. Нико, заметив это, обернулся на бегу и, взяв ее за руку, потянул за собой, а когда она споткнулась, подхватил на руки и бежал так до самой двери в кухню. Так и закончилась эта гонка.
Глава 8
24 сентября 1943 года
Нина проснулась на рассвете, спиной почувствовав пустоту.
– Нико?
– Я здесь. – Он сидел на краю кровати и завязывал шнурки на ботинках. – Хорошо спала?
– Да.
Прошлой ночью они легли спать вскоре после детей, и, как и раньше, в их первые две ночи, проведенные вместе, вернее, как в прошлую ночь в настоящей, своей, спальне, Никколо повернулся к ней спиной. К тому времени, как она разделась и нырнула под одеяло, натянув его до подбородка, он успел всего лишь развязать шнурки на ботинках. Потом молодой человек продолжил раздеваться, но Нина не знала, в какой одежде он остался и надел ли пижаму, потому что тоже отвернулась и зажмурилась. Разумеется, ей показалось невозможным даже спросить об этом, когда он улегся рядом осторожно, чтобы не столкнуть ее с узкой кровати, и вытянулся на самом краю матраса.
Утром Нико молча встал и оделся – наверное, предварительно сняв пижаму, если она на нем, конечно, была. Нина решила, что выяснить, в чем он
