class="p1">Джордж Корб сделал вежливый звонок и поговорил с миссис Коу.
– Как с ним обращаются? – спросил он.
– Примерно так, как и ожидалось, – ответила она. Ее певучий голос звучал уверенно. – Он рассказал нам, что один полицейский угрожал вырывать у него по одному волоску на лобке. Честно говоря, зная полицию так, как знаем ее мы с Гордоном, мы не удивились.
После обеда Гордону Коу позвонил один из руководителей «Кроникл» и выразил сочувствие.
– Горди, к какому адвокату ты обращаешься? – спросил он.
– У меня нет денег на адвоката, – ответил Коу. – Мы думаем обратиться к государственному защитнику.
Это не удивило коллег: в день зарплаты Гордон Коу всегда спешил в банк обналичить чек. Все знали, что миссис Коу была транжиркой, и он потакал ей до последнего цента.
Ходили и разговоры о том, что он продолжает содержать своего тридцатичетырехлетнего сына, но это считали преувеличением.
Тележурналист спросил миссис Коу, как она узнала об аресте сына.
– Мы собирались выйти из дома, чтобы проголосовать, – сказала она. – Зазвонил телефон, это был Сын. Я сказала: «Мы как раз уходим». Обычно я бы просто повесила трубку – у нас такие отношения, – но он закричал: «Мама!» Я никогда не слышала у него такого голоса. Я спросила: «Сынок, что случилось?» Он сказал: «Мама, мама, я в полицейском участке, меня только что арестовали! Они думают, что я насильник из Саут-Хилл!» Мы с Гордоном были уверены, что произошла ошибка, и сразу поехали. Мы посмотрели ему в глаза и спросили: «Сынок, это сделал ты?» И, конечно, он этого не делал. Но полиция не хочет слушать.
В тот же день обвиняемый впервые предстал перед судом. Он был в коричневом костюме-тройке, белой рубашке и темном галстуке и выглядел сдержанно и достойно.
Перед тем как допустить репортеров в зал суда судьи Джона Мэддена, их обыскали на наличие камер и диктофонов. Коу, в окружении родителей и помощников шерифа, ввели через служебный вход.
Гордон Коу умолял судью снизить залог в 100 000 долларов или освободить Фреда под подписку о невыезде.
– Мы гарантируем, что наш сын сам явится на любое судебное заседание, – сказал он.
Он добавил, что из-за астмы и сенной лихорадки Фреду требуется особая диета.
– Он и так страдает из-за того, что провел столько времени в тюрьме, – сказал мистер Коу под непрекращающийся кашель сына.
Заместитель окружного прокурора Л. С. «Бад» Кинни возразил, что обвиняемый представляет опасность для общества и сам может оказаться в опасности из-за общественного гнева.
– Я прошу немного времени, пока все не уляжется, – сказал он.
Судья согласился. Залог оставили без изменений, и Коу вернули в камеру.
Позже между Роем Алленом и арестованным состоялся короткий разговор. Детектив стоял, нависая над ним.
– Похоже, вас собираются обвинить еще в пяти изнасилованиях, – сказал он.
– Почему?
– Вас опознали. Послушайте… расскажите, что случилось?
Коу задумался.
– Сколько я получу, если меня осудят?
– Не знаю. Возможно, вас отправят в больницу.
Коу помолчал. Аллену показалось, что он вот-вот заговорит. Но тот лишь сказал:
– Я не хочу об этом говорить.
* * *
В полночь Джини Перхэм припарковала машину в квартале от дома и подошла через переулок. Она выждала сутки, прежде чем вернуться: не хотела ни с кем разговаривать – особенно с прессой. И еще она боялась столкнуться с Рут и Гордоном. «Споксмен-ревью» уже опубликовала неверное сообщение о том, что она сопровождала Коу в суде. Джини была уверена, что эту информацию намеренно подбросили – чтобы создать впечатление, будто близкие Кевина его поддерживают. Ей было неловко, что ее имя используют для укрепления образа насильника.
Она вернулась только за вещами. Сегодня же она собиралась переехать к бабушке на Саут-Хилл и затаиться там, пока все не уляжется.
Она на цыпочках прошла через задний двор и, подсвечивая карманным фонариком, нащупала замочную скважину. Уходя накануне, она выключила в доме свет. Через боковое окно она заметила соседа, уставившегося на дом. На полке лежала одна из ее любимых книг – «Источник» Айн Рэнд. Она открыла ее на сцене изнасилования Доминик Франкон и прочитала:
«Это был акт, который мог быть совершен в нежности, как знак любви, или в презрении, как символ унижения и завоевания. Это мог быть акт любовника или акт солдата, насилующего женщину врага. Он совершил его как акт презрения. Не как любовь, а как осквернение. И это заставило ее замереть и подчиниться. Одно проявление им нежности – и она осталась бы равнодушной к тому, что творилось с ее телом. Но то, как он овладел ею с позором и презрением, было именно тем восторгом, которого она хотела».
Джини поймала себя на том, что думает о другом: какое «наслаждение» могли испытывать жертвы Кевина, лежащие на холодной земле, напуганные ножом и кулаками, с угрозой, что он вернется и убьет их.
Она открыла шкаф в гостиной. На вешалке покачивалось его рыжевато-коричневое пальто. Ее пронзила судорога жалости – поднялась темная, тяжелая волна утраты, которой она не чувствовала с тех пор, как два года назад покончила с собой ее мать. Она вцепилась в пальто. Пустой рукав оказался теплым – будто он только что его повесил. Она больше никогда его не увидит.
– Кевин, мы все равно должны попрощаться, – сказала она. – Это несправедливо.
Все оставалось незаконченным. Легче было бы, если бы он умер.
Она вспомнила их первую встречу в ресторане «Сан-Режи»: его невероятный талант, грандиозные планы – для себя и для города. Он говорил с ней как с равной, слушал внимательно и уважительно – по крайней мере, какое-то время. Он называл ее «моя идеальная женщина».
Мартовский ветер доносил звуки, похожие на женский плач. Ей вспомнились слухи, расползшиеся по Саут-Хилл: как мужчина, с которым она жила, заставлял женщин испражняться и мочиться, насиловал их всеми возможными способами, бил, трепал, тащил по камням. А она слушала его, спала с ним, помогала оплачивать счета, готовила, убиралась в его доме – и теперь… скучала по нему.
Чувство вины было невыносимым.
Она зарылась лицом в его пальто и заплакала.
Спустя какое-то время она начала бродить по дому, как во сне. Упала поперек кровати и прорыдала почти час. Кем бы он ни был, она знала: она все еще его любит.
Вытерев глаза, она вышла через переулок к машине.
88
Некоторые черты культуры поощряют психопатов.
В Америке ценятся материальный успех, престиж, власть и личное превосходство.
Уильям Краснер, «Психопат в нашем обществе», Neurotica II, 1948
